Андрей Левицкий Алексей Бобл 
Варвары Крыма

Технотьма – 3

Андрей Левицкий, Алексей Бобл
Технотьма
Варвары Крыма

Часть первая
Инкерман

Глава 1

Дневной свет лавиной обрушился на меня. От темени к затылку скатилась волна боли, я застонал, не понимая, что происходит, схватился за голову и нащупал рану на затылке. Все вокруг качалось, громко плескалась вода. Боль усилилась, под веками поплыли круги, и вдруг сквозь них проступила картина: комната с низким потолком, надо мной склонился неясный силуэт, рядом жужжит искрящий прибор. Приступ прошел. Боль уменьшилась, и картина стерлась, оставив ощущение темного глухого ужаса. Это было всего лишь воспоминание, сейчас меня окружало что‑то другое… Ломило шею и плечи, болела грудь, ныла спина. Я понял, что лежу на дне лодки, в которую просачивается вода. Волны с плеском били в борта, рядом валялся обломок весла. На мне была рубаха с оторванными рукавами и широкие дырявые штаны, на ногах стоптанные сандалии из грубой кожи.
Упираясь локтями, я сел и скривился от боли в пояснице.
Было светло и жарко, солнце плавилось в серо‑голубой небесной дымке. Вода бурлила, пенилась между каменистыми берегами, взлетала фонтанами у валунов. Позади лодки на длинной песчаной косе лежал передним колесом в реке мотоцикл, из двигателя его сыпались искры и шел дым.
Я огляделся, ничего не понимая. Лодку несло по стремнине, ее догоняла пара таких же посудин, в первой находился один человек, в другой двое.
Нет, на людей они мало похожи. Великаны с высокими бугристыми лбами, сутулые, с ненормально толстыми руками и приплюснутыми ушами. Одеты в меховые безрукавки и штаны, двое лысые – кожа на голове серая, морщинистая; у того, который в передней лодке, грива густых черных волос. На плече его пристроился большой лохматый ворон.
Когда я сел, волосатый бросил весло, схватил дубинку и с рычанием ткнул в мою сторону.
«Верзилы», – всплыло в голове. Их называют Верзилами. Братья, я знал их раньше. Но их же должно быть четверо!
Тот, что с дубинкой и вороном на плече, повернулся к берегу и снова зарычал. Между деревьями появились несколько человек, впереди шла молодая черноволосая женщина – в бриджах, сапогах и кожаной куртке, очень коротко стриженная, с волевым лицом. От линии волос по левому виску и скуле до самого подбородка тянулась татуировка.
Один из мутантов в последней лодке замахнулся копьем, и женщина вскинула карабин. Из‑под короткого ствола торчал штырь с приваренным клинком охотничьего ножа без рукояти. Мужчины, высыпавшие на берег позади татуированной, тоже подняли оружие, а она почему‑то убрала карабин обратно за спину и сняла с пояса тускло поблескивающий металлом предмет, похожий на очень большой пистолет, но с двумя рукоятями.
Когда женщина выстрелила, на конце ствола замелькали вспышки, частый стук покатился над рекой.
Копье воткнулось в дерево возле нее и упало, когда сломался наконечник. Татуированная оказалась точнее. Две или три пули попали в Верзилу, он пошатнулся. Второй попытался ухватить его, но не успел, и раненый перевалился через борт. Стремнина подхватила тело, закружив, утянула под воду.
Странное оружие продолжало выплевывать пули. Верзилы упали на дно лодок, а ворон взлетел, хрипло каркая. На берегу дружно громыхнули ружья и пистолеты, эхо покатилось по каменистой пустоши с редкими развалинами, через которую протекала река. Взметнулось облако перьев, и птица свалилась в реку. Остальные пули ударили в борта, а потом течение пронесло нас мимо людей, и они побежали по берегу следом.
Опершись о лавку, я выпрямился. Лодки приближались к обрыву, за которым было лишь высокое голубое небо. Недалеко от водопада плыл дирижабль. Газовая емкость, перетянутая сетью канатов, состояла, казалось, из сплошных заплат, причем большинство были разного цвета, отчего рябило в глазах. Гондолой служил обитый жестью остов автобуса с медленно вращающимся сзади винтом.
Лодки преследователей подплыли вплотную. Верзила с длинными волосами ткнул дубинкой в мою сторону. Быстро нагнувшись, я достал из‑под лавки обломок весла. Из‑за резкого движения в темени запульсировала боль, я покачнулся и едва не упал. Сжал зубы, тяжело дыша, расставил ноги пошире.
Мутант прыгнул, и я встретил его размашистым ударом. Потеряв равновесие, он повалился за борт. Вторая лодка стукнулась о мою, и Верзила попал в нее, опрокинув лысого. Вскочив, тот занес над головой топорик, но я метнул в него весло, как копье, и тоже сбил с ног. Сердце бешено заколотилось в груди, перед глазами поплыли круги, я привалился коленом к борту и сильно ударил себя ладонью по щеке, чтобы привести в чувство.
Из воды у обрыва торчали поросшие мхом валуны, лодку несло между ними. Гул водопада стал громче, сквозь него донесся крик бегущей по берегу татуированной женщины:
– Альбинос!
Верзила поднялся, с мычанием протянул ко мне руки. Я поставил ногу на борт, чтобы выпрыгнуть из лодки и ухватиться за валун. Посудина достигла водопада, нос выступил за край, на мгновение зависнув над пропастью. Стало видно, что обрыв тянется в две стороны огромной пологой дугой. Поток воды ниже рассеивался, она шелестящим дождем падала к далекой, покрытой трещинами земле.
Я не сумел толком оттолкнуться от борта – подошвы скользнули по влажным доскам, но зато, когда нос лодки врезался в торчащий из склона прямо под обрывом валун, мне удалось соскочить на него. Затрещали, ломаясь, доски. Вверху показались лодки преследователей, их закругленные носы тоже сначала на мгновение застыли над бездной, а после резко качнулись книзу.
Я машинально шагнул в сторону, и нога провалилась в пустоту. Перед глазами мелькнула перекошенная рожа Верзилы с гривой темных волос, ноги другого, корма… Потом лодки вместе с мутантами рухнули в бездну, почти мгновенно растворившись в светлой синеве под ногами, а я повис на длинном узком валуне, далеко выступающем из склона.
Он надвое рассекал поток воды. Брызги били в лицо, пальцы сползали по влажному камню. Меня мутило, голова раскалывалась, но главным было другое: я не понимал, где нахожусь и что происходит! Не помнил своего имени. Ни лица, ни возраста… Будто черная пустота позади – и вдруг меня вырывают из нее, бросают в этот яркий солнечный день, полный непонятных, опасных событий!
В воздухе висела густая водяная пыль. Фыркая, захлебываясь ею, я подтянулся, кое‑как улегся на валун животом, потом, едва не сорвавшись, повернулся и сел верхом, крепко охватив камень ногами, спиной к водопаду.
Дирижабль подлетел к обрыву. Сбоку на автобусе‑гондоле большие кривые буквы, написанные ярко‑красной краской, складывались в слово:
КАБОТАЖНИК
«Каботажник»? Что за название для летающего аппарата? А ведь он не просто так парит там, он приближается ко мне.
Далеко справа к земле от склона тянулась арка – огромная пологая дуга из светлого камня, с которой лохматыми бородами свешивались заросли плюща. Поверху, где ветер нанес земли, росло приземистое, но с необычно толстым стволом и широкой кроной дерево, своими корнями, будто долинными щупальцами, обхватившее арку. Под корнями висели зеленые сети. От дерева к склону поднимались всадники: крошечные фигурки на приземистых животных с длинными шеями.
Сквозь шум воды донесся женский голос, вдоль склона заскакали камешки.
Дирижабль повис боком к обрыву. Перетянутая сетью канатов газовая емкость казалась мешаниной пятен всех цветов радуги. Между листами жести, прибитыми к борту автобуса, виднелись зарешеченные окна. Винт на корме больше не вращался.
Вода падала сверху, брызги летели на затылок и спину. Хорошо, что речка не слишком глубокая и бурная, а то сидеть здесь было бы невозможно.
Со скрипом сложилась гармошкой дверь, и в проеме возник карлик. Узкоплечий и кривоногий, он был облачен в широченные кожаные шорты до колен и порванную на отвислом животике, заляпанную машинным маслом майку. В ухе золотая серьга, грудь пересекает ремень, на котором висят четыре ножа. На лбу татуировка – широко раскрытый глаз с круглым темным зрачком.
Одной рукой коротышка держался за край двери, другой сжимал бутылку с длинным горлышком. Задрав голову, он сделал несколько глотков. Икнул.
– Ну и как оно, висеть на склоне горы Крым? – прокричал он, рассматривая меня необычно светлыми, прозрачными глазами. – Я тебе честно скажу, малый: выглядишь ты, как законченный идиот!
– А ты выглядишь, как кривоногий карлик на дирижабле! – хрипло выкрикнул я в ответ, и собственный голос показался мне чужим, незнакомым.
Осклабившись, карлик допил бутылку и швырнул в меня, но не добросил – кувыркаясь, посверкивая на солнце, она влетела в поток воды под валуном.
Сверху опять донесся голос, но из‑за шума воды я не смог разобрать слов. Хозяин «Каботажника» кивнул кому‑то и попятился в глубь гондолы.
Заработал двигатель, дирижабль медленно поплыл от склона, взлетая. Появившийся вновь коротышка швырнул мне веревочную лестницу, которую я ухватил за конец обеими руками. Лестница провисла, потом натянулась, и я оттолкнулся ногами от камня.
Когда я закачался под дирижаблем, стало видно, что к днищу автобуса‑гондолы приварен большой решетчатый ящик с двигателем. От редуктора зубчатая передача тянулась к задней оси, по бокам которой чернели заляпанные грязью колеса, дальше через трансмиссию крутящий момент передавался на рокочущий позади автобуса винт с широкими лопастями.
Двигатель тарахтел, сотрясая решетчатый ящик, гудел редуктор. «Каботажник» поднимался вдоль обрыва. Я полез вверх. Пальцы сразу заныли, и только после этого я обратил внимание, что костяшки красные, распухшие, а некоторые ногти потемнели и расслоились. То ли я очень серьезно дрался с кем‑то совсем недавно, то ли пальцы мне выкручивали и зажимали в тисках. Боль в затылке иногда почти стихала, но потом усиливалась, и тогда перед глазами плыли круги. А еще мне постоянно казалось, что окружающее покрыто рябью – будто мелкие темные волны набегали на рассудок, мешая мыслить связно.
Водопад пропал из виду, дирижабль начал разворачиваться. Интересно, каким способом меняется подъемная сила, как этот карлик заставляет свою машину то взлетать, то опускаться?
На берегу речки у обрыва столпились люди во главе с татуированной женщиной. Отвернувшись от них, я ухватился за сложенные гармошкой створки, и тогда в лицо мне уставился ствол большого револьвера. Хозяин дирижабля с натугой удерживал его одной рукой, стоя в шаге от проема возле толстой железной трубы, идущей от пола к потолку автобуса. Вторую руку, с ножом, он слегка отвел назад, будто раздумывая, что всадить в меня, пулю или клинок.
– Зачем спасать, чтобы сразу убить? – спросил я.
Несколько мгновений он рассматривал меня своими прозрачными глазами, затем попятился и сунул нож в петлю на перевязи. Все четыре ножа были разных размеров – самый маленький висел ближе к плечу, самый большой внизу – и вид имели самый зловещий. Кривые рукояти из рогов, клинки в мелких зазубринках…
– Ты кажешься тем, кто хорошо умеет обращаться с ножами, – сказал я, оглядывая его неказистую фигуру. – Лучше, чем со стволами. Не бойся, я тебя не трону, малыш.
– Любишь честных людей оскорблять? – осклабившись, коротышка подтянул шорты. – Малыш… Да судя по твоей гладкой роже, я раза в два тебя старше! Так вот, слушай: мне Мира заплатила, чтоб привез ее с отрядом сюда, а не вытаскивал всяких олухов из водопадов. Вдруг решишь меня вниз столкнуть и улететь на термоплане?
– Не решу. – Забравшись внутрь, я присел на корточки спиной к проему. – Ты мне понравился с первого взгляда. Что за Мира?
– А та красотка с наколкой на роже. Э, погодь, большак, а ты ее не знаешь, что ли? Как это так? Вы ведь с ней… Так, ладно, лестницу за собой втяни и на месте стой!
Кабина и задняя половина автобуса были отделены перегородками из фанеры, в среднем отсеке вдоль стен стояли лавки. В кабине сквозь проем двери виднелся штурвал, кресло и рычаги.
От вертикальной трубы, соединяющей пол с потолком, шло тепло. Я прикинул, что решетчатый ящик с движком и редуктором находится как раз под ней. У трубы стояли четыре железных короба, соединенные гофрированными шлангами… ну да, баки с топливом.
Я начал втаскивать веревочную лестницу, конец которой крепился к двум крюкам в полу. Карлик нырнул в кабину и по короткой приставной лесенке забрался в кресло. Схватившись за штурвал, локтем передвинул рычаг. При этом он то и дело косился на меня, не опуская револьвер.
Сквозь дырявый потолок, в котором виднелась нижняя часть емкости, донеслось шипение. Гондола слегка качнулась, и за окном все поползло вверх.
Он что, каким‑то образом выпускает газ из емкости, а если надо взлететь – при помощи тепла от двигателя нагревает тот, что остался? Долго так не полетаешь, газ надо закачивать новый.
– Что, завидно? – спросил карлик, выглядывая из кабины с револьвером на изготовку. – Таких машин по всей Пустоши только две. Лестницу вытащил? Дверь закрой тогда. И стой возле нее, я в тебя целюсь!
Пустошь. Слово пробудило смутное воспоминания – дикие земли с развалинами брошенных городов, редкие поселки, бродяги, фермеры и бандиты… Так называется вся эта местность вокруг. Мы в Пустоши? Но карлик упомянул какой‑то Крым. Что такое Крым? Гора… ну да, точно, он сказал: гора Крым. Кажется, я именно отсюда, с Крыма, но…
Темная волна накрыла меня – окружающее смазалось, потом исчезло, уступив место тускло освещенной комнате, посреди которой, склонив голову к плечу, стоял сгорбленный человек со спицей и тонким крюком в руках. Он что‑то говорил, хотя дребезжащий, надтреснутый голос его мало напоминал человеческий. На шее человека было какое‑то утолщение, уродливый угловатый нарост. Дверь в комнату начала приоткрываться, кто‑то входил внутрь… Накатил ужас, я закричал, выгнулся, пристегнутый ремнями, задергал руками и ногами, видя крюк, придвинувшийся к моему лицу, слыша потрескивание прибора возле койки, ощутил холодный металл на затылке и на шее сзади.
…И снова вокруг была гондола термоплана, но только теперь я видел ее с другой точки, стены накренились и будто бы стали длиннее. Ага, это потому что я лежу навзничь, как тогда, в лодке, и смотрю вверх. Из проема дует, за ним кроны деревьев. Мы опускаемся? Нет, уже нет, кроны не двигаются. Слышен шум реки и голоса, они все громче, женский что‑то приказывает.
– Большак, ты чё, так перетрухнул на том водопаде? – Надо мной возникло морщинистое личико. – В обморок падаешь да орешь, как баба напуганная.
Вскинув руку, я схватил карлика за тонкую шею, потянул на себя. В грудь уперся ствол револьвера, но я отбил его и вышиб оружие из пухлых пальчиков. Сдавив запястье коротышки, чтоб не достал нож, спросил хрипло:
– Ты кто?
– Тот, кто тебе только что жизнь спас!
– Как звать?
– Чак я, Чак! Доставщик, грузы всякие вожу!
– А меня как звать?
– Чё?! – изумился он. – Совсем мозги в кашу, большак? Я откель знаю, если ты сам не знаешь?
Оттолкнув его, я сел – поясницу тут же прострелила боль и заныли ягодицы. Да что же это такое! Хоть одно целое место на моем теле осталось? Что со мной было, перед тем как я попал в ту лодку?!
Гондола «Каботажника» висела над верхушками деревьев, в проеме двери я видел канат, который тянулся от дирижабля к ближайшей кроне. Голоса снаружи становились все громче.
– Меня дубинкой по башке приласкали, – пояснил я, с трудом вставая. – Или еще что‑то случилось. Не помню ничего. Ни имени, ни…
В затылке заломило, я сжал голову руками. Темная волна захлестнула меня, и опять во мраке проступила картина, но теперь другая: длинный бетонный коридор, озаренный тусклым бледно‑желтым светом, мерцающим, страшным… По коридору идут двое, один – тот самый со склоненной к плечу головой и уродливым наростом на шее, а второго я не вижу, лишь темный силуэт. Они толкают перед собой нечто, на чем лежу я – по‑прежнему пристегнутый ремнями, способный лишь приподнять голову, чтобы окинуть взглядом своих мучителей. Эти двое – люди или мутанты? Тот, который с кривой шеей и наростом, похож на человека, а второго я не могу разглядеть толком…
Откуда‑то издалека донеслись голоса:
– Влас, видел кочевников на Арке? Скоро они здесь будут.
– Видал, видал. Много их, не отобьемся.
– Подсадите меня. Чак, взлетаем! Где брат?
– Да вот он, – пропищал карлик совсем близко.
– Он жив? Что с ним? Если ты его…
Голоса стихли, страшный бетонный коридор исчез, остались только мутные темные волны, накатывающие на рассудок. Потом они схлынули, и стало понятно, что я сижу под стенкой гондолы. Надо мной склонились коротко стриженная женщина с татуированным лицом и конопатый русоволосый детина. Молодой, широкоплечий, с бандитской рожей – свороченный набок нос, шрам под глазом, вверху слева не хватает зуба. Одет он был в мешковатые штаны из черного брезента и короткое грязно‑серое пальто с накладными кожаными карманами. Слева под мышкой шов разошелся, в дыре виднелась рубаха.
– Ты правда потерял память? – спросила татуированная.
Через дверной проем в гондолу один за другим залезали люди в черных кожаных куртках и штанах, в круглых шлемах с нарисованной на лбу желтой подковой. Омеговцы, вспомнил я. Они из Замка Омега – клана солдат‑наемников.
– Эй, солдатня, крайний створки задвигает! – донесся из кабины голос Чака. – Лестницу, я грю, лестницу поднимите – и взлетаем быстро!
– Так ежели он ничего не… – начал Влас, тыча мне пальцем в грудь, но татуированная пихнула его локтем в бок, и здоровяк замолчал.
Она взяла меня за плечо, склонилась ниже, глядя в глаза, спросила:
– Как тебя зовут?
Я покачал головой, положил ладонь на шею и сглотнул.
– Дай ему воды, – велела женщина.
– Мира, да у меня только водяра во фляге, – ответил Влас.
Не оборачиваясь, она крикнула:
– Дайте кто‑нибудь воды! Чак!
– Сами разбирайтесь! – донеслось из кабины. – Мне взлетать надо! Да закройте ж дверь! Канат отвязали от дерева?
Последний из забравшихся в гондолу солдат раздвинул створки‑гармошки, и в салоне стало темнее. Пол качнулся: дирижабль начал взлетать. Мне в руки сунули фляжку, я сделал несколько глотков тепловатой воды с неприятным земляным привкусом, потом Влас по приказу Миры схватил меня под мышки и поставил на ноги.
– Назад его отведите, – велел вышедший из кабины Чак. – Там лежанка.
Снаружи донеслись приглушенные выстрелы.
– Баллон мне пробьют! А, мутафага вам всем в глотку, зачем я в это ввязался?! – Коротышка бросился обратно, на ходу вопя: – Стреляйте по ним! От же солдатня тупая!
Влас потащил меня в кормовой отсек. Стало светлее – с лязгом по правому борту распахнулись железные створки, и вставшие под окнами омеговцы подняли оружие. Не все они были затянуты в черную кожу, на троих обычная одежда.
Выстрелы снаружи звучали все громче. Влас толкнул меня на застеленную драным одеялом койку, скинул пальто на пол и бросился назад, стаскивая с плеча оружие, но я схватил его за полу пальто, дернул на себя. Здоровяк развернулся, сжимая такой же, как у Миры, карабин с клинком от ножа вместо штыка.
– Ну, чё?! – рявкнул он.
– Кто стреляет по термоплану? – спросил я. – Кто за мной гонится?
– Да кочевники же! Мутанты из Донной пустыни!
– Зачем? Кто я такой? Что им от меня надо? Кто вы такие, почему мне помогаете?
Влас шмыгнул сломанным носом, вытер его рукавом и сказал:
– Так, слушай, мне не до того щас. Лежи пока, Мира все потом растолкует.
Он бросился к двери. Я хотел остановить его, хотел еще что‑то сказать, но не смог – снова накатила боль, и череда темных волн накрыла меня.

Глава 2

Я не сразу открыл глаза – прислушиваясь к происходящему, попытался незаметно оглядеться сквозь ресницы.
Где‑то неподалеку тихо играла музыка, ее перемежали треск и шипение. Снизу доносились редкие хлопки выстрелов. Рядом заговорил Влас:
– Вроде не очухался еще. Ты что ему скажешь?
– Сначала надо понять, что он помнит, – возразила Мира.
– А если все помнит?
– Ну, тогда…
Я был уверен, что лежу неподвижно, но каким‑то образом она поняла, что я очнулся. Наверное, заметила, как шевельнулись веки.
– Ты пришел в себя, – громко сказала женщина.
Термоплан качнулся, из‑за стенки донеслась ругань Чака. Я открыл глаза. Мира сидела на табурете перед койкой, рядом, сложив руки на груди, стоял Влас. Мы находились в кормовом отсеке «Каботажника», за приоткрытой дверью мелькали силуэты омеговцев.
Горло пересохло, в ушах звенело. Опустив ноги на пол, я сбросил с себя пальто Власа, которым меня накрыли, медленно сел и прислонился к стене. Закружилась голова. Я потер виски и потребовал:
– Пить!
Не вставая, Мира кинула мне фляжку и, пока я дрожащими пальцами сражался с туго завинченным колпачком, спросила:
– Ты помнишь крылатую могилу?
Я напился, закрыл флягу, но назад не отдал, положил на койку возле себя.
– Помнишь?
Крылатая могила? Что за бред, о чем это она? Мелкие темные волны все еще накатывали на меня, и сквозь их непрерывную череду я пригляделся к Мире, которая, в свою очередь, пристально смотрела на меня. У нее была родинка над левой бровью. И глаза хищницы – эта женщина не знала жалости и не ценила жизнь. Во всяком случае, чужую. На ремне висел кожаный футляр, из которого торчал ствол и две рукояти того странного пистолета, стреляющего очередями. Одна рукоять изогнута, вторая прямая и более длинная. Это что, короб для патронов? Необычное оружие. Кажется, оно называется… оно называется…
Я сморщился от боли в затылке и спросил, показывая на оружие в чехле:
– Что это?
– Мы называем его автомат. Он появился у меня… в общем, я расскажу тебе потом. Что ты помнишь? – в третий раз повторила женщина.
А любопытная у нее татуировка: закрученная кольцами лоза с узкими лезвиями вместо листьев. Откинувшись назад, я прикрыл глаза. Выстрелы смолкли, из‑под пола доносилось гудение двигателя, иногда он сбивался с ритма и кашлял. За задней стенкой автобуса рокотал пропеллер, с другой стороны доносилась музыка.
Откуда я знаю слова вроде «камуфляж», «автобус», «термоплан»? Какие‑то они необычные, древние, что ли. В голове всплыло еще одно: «самоход». Ну да, точно, мы внутри самохода. «Автобус» – это старинное название, большинство людей в наши времена никогда его и не слышали, а я знаю. От кого же я его знаю? Кто‑то обучил меня всяким древним словечкам, названиям вещей, в основном техники, оставшейся с прежних времен. Кто?
И кто я такой?
– Ты помнишь, как тебя зовут? – спросила Мира.
Со лба на глаза мне упала прядь волос, я собрался дунуть на нее – и замер с приоткрытым ртом. Немытые, спутанные… и серебристые. Я взял прядь двумя пальцами (а пальцы у меня, оказывается, тонкие и длинные, можно сказать – изящные), отвел от лица и скосил глаза. Ну да, точно – серебристо‑белые. Даже грязные, они будто посверкивали, искрились инеем. И кожа очень светлая. Так я… я что…
– Альбинос, – сказал я.
Они с Власом переглянулись.
– Точно. Ты вспомнил, Альб? Или услышал, как я кричала на берегу?
Мне не хотелось признаваться в том, что прошлое стерлось из памяти, и каждый раз, когда женщина задавала прямой вопрос, я отмалчивался либо спрашивал в ответ. Это было на удивление легко – не отвечать на прямые вопросы. Кажется, я привык приказывать и требовать от окружающих подчинения.
– Кто вы такие? – спросил я, расправив плечи. – Почему гнались за мной?
У Миры был такой вид, словно она собирается броситься головой в ледяную воду. Она кивнула Власу; попятившись, тот локтем прикрыл дверь и опять сложил руки на груди. Музыка смолкла. Окон в заднем отсеке не было, стало темнее – теперь свет проникал сюда только сквозь щели в фанерной перегородке. Я добавил:
– И кто я такой?
– Управитель Херсон‑Града.
– Управитель? Это значит…
– Вождь. Король. Глава. Ты – сын Августа Сида. Помнишь отца? – Тут она заговорила с воодушевлением: – Он был великим человеком. Заключил договор с нижними племенами, впервые смог договориться с Домами Инкермана…
– Нижние племена – это кочевники?
– Так называют кочевников с севера Донной пустыни, они часто поднимаются сюда.
– Донная пустыня – земля, которую я видел с водопада? Там трещины и гейзеры…
– Да. А все это, – Мира сделала широкий жест, – вершина горы Крым. Юго‑западная граница.
– А что такое Херсон‑Град?
– Город на юге Крыма. Говорят, в древние времена, до Погибели, он назывался как‑то иначе. Сначала это был совсем небольшой поселок с парой захудалых ремонтных мастерских. Там останавливались купцы, караванщики, которые торговали с нижними племенами. Потом его купил твой отец и превратил бедный поселок в процветающий Херсон‑Град. На наш рынок со всего Крыма сходятся торговцы, из Пустоши тоже приезжают. Потом Август умер, и ты стал управителем. Ну, вспомнил?
Покачав головой, я взял флягу и сделал несколько глотков.
– Ты не можешь ничего не помнить! – настаивала она. – Хоть что‑то должно всплыть в голове.
– Хорошо, а как я попал в ту лодку? Кто за мной гнался, почему я… Короче, рассказывай все!
– Ты путешествовал. Тебе всегда не сиделось в Херсоне. В этот раз с небольшим отрядом обошел Инкерманское ущелье, чтобы исследовать склоны Крыма, Арку, северные границы Донной пустыни. Ты впервые отправился сюда. Эти места для нас опасны, тут гетманы хозяева. Но ты как‑то прошел мимо ущелья, Редута, спустился по склону в Донную пустыню… и чтото нашел внизу. Прислал почтового ворона с сообщением, что возвращаешься, чтобы я вышла тебе навстречу с отрядом. И чтобы мы готовились. Не знаю к чему, но то письмо… оно было каким‑то странным. В общем, я…
– А кто ты такая? – перебил я.
Влас, заломив мохнатую бровь, глянул на Миру, будто ему тоже было интересно, что она ответит.
– Твоя сестра.
– Что?! – я уставился на нее. – Сестра?
– Сводная, у нас разные матери. Я твоя советница по военным делам. Когда почтовый ворон принес сообщение, мы выехали с отрядом, но ты не появился в назначенном месте. Тогда мы отправились вдоль Черной реки тебе навстречу. Ехать далеко, местность опасная… Наняли Чака. Вообще‑то он с гетманами знается, нашими врагами, но карлик не один из них, просто перевозчик, иногда заправляется газом от их гейзеров. Мы полетели к склону Крыма, по дороге увидели тебя в лодке, спустились.
Она говорила, а я с сомнением смотрел на нее. Откуда я могу знать, что эти двое не врут? Что, если они просто хотят как‑то использовать меня?
– За тобой гнались люди в мехах, – продолжала Мира. – С берега мы толком не разглядели их, но они напоминали кочевых мутантов из Донной пустыни. Поэтому ты и не появился вовремя: кочевники напали на твой отряд, всех уничтожили, а тебя взяли в плен.
Переступив с ноги на ногу, Влас сказал:
– Мы этого не знаем.
Мира отмахнулась от него.
– А что еще? Мутанты схватили его и пытали. Ты же видишь, он весь в ссадинах и синяках, пальцы опухли. Наверное, они к тому же напоили его каким‑то из своих снадобий. У шаманов много всяких отваров, говорят, есть и такие, которые развязывают язык, и человек не может скрыть правду. Может, хотели выяснить, что он нашел под Крымом? Или где оно точно находится. – Женщина снова повернулась ко мне. – Но ты сбежал от кочевников, мы нашли тебя, и теперь отряд на манисах преследует нас.
Манисы? Я уже собрался задать вопрос, но тут в голове всплыл образ: приземистый ящер с толстым хвостом и длинной шеей. Плоская башка, клыки, змеиные глазки. Эти твари обитают на горе Крым и у ее подножия в Донной пустыне.
Мира с Власом выжидающе смотрели на меня. Я встал, придерживаясь за стену, сделал пару шагов. Голова больше не кружилась, ноги не дрожали, но слабость еще не прошла. Ломило поясницу, ныли плечи и спина, саднило в затылке. Осторожно коснувшись его, я ощутил что‑то липкое, поднес пальцы к глазам – темная мазь, похожая на грязь, пахнущая торфом.
– Чак дал из своей аптечки, – пояснила Мира. – Сказал, хорошо заживляет.
– Где зеркало? – спросил я. – Есть на этом корыте зеркало? Если увижу свое лицо, может, что‑то вспомню.
Мира тоже встала, и Влас ногой отодвинул с ее пути табурет, когда она шагнула к двери. Снизу опять донеслись хлопки выстрелов.
– Вряд ли, – сказала сестра. – Зеркала слишком дорогие. Ну разве что медное или осколок, который карлик нашел где‑нибудь в развалинах.
– Этот карлик не ваш… то есть не наш человек. Вы доверяете ему?
Влас проворчал что‑то, а Мира, уже взявшись за ручку, обернулась ко мне и воскликнула с непонятной горячностью:
– Нет! Он помогает только за деньги, за ним надо постоянно следить. Не верь ни одному его слову. Он доставщик, торгаш, соврет в чем угодно, если увидит выгоду. Он может сдать тебя кочевникам или гетманам…
Выстрелы внизу зазвучали чаще, и за стенкой открыли огонь солдаты. Термоплан сильно качнулся, пол ушел из‑под ног. Влас схватил Миру за плечи, она вцепилась в дверь, я же боком свалился на койку, глухо скрипнувшую подо мной. Со стуком упала табуретка. Когда пол выровнялся, я сел, потирая ноющий бок.
Мира оттолкнула Власа, снова взялась за ручку, но не успела открыть дверь: та распахнулась, и на пороге, уперев руки в бока, возник Чак.
– Ну?! – завопил он. – Чё торчите тут?! Кочевые внизу, баллон мне дырявят! Валите с моего термоплана!
Сузив глаза, Мира шагнула к нему.
– Я заплатила тебе, – холодно сказала она. – И ты доставишь нас, куда тебе сказано.
За спиной карлика стоящие возле окон «Каботажника» люди из отряда Миры стреляли наружу. На моих глазах молодой светлоусый парень в брезентовом комбезе и широкой полотняной рубахе, отпрянув, зацепился за лавку и упал со стрелой в плече.
– Две монеты! – фыркнул Чак. – И что я сделать за это должон? Слетать туда‑назад по‑тихому в обход ущелья с Редутом, про мутантов этих ваших речи не шло! А теперь я «Каботажника» могу лишиться… Уже лишаюсь!!! – истошно взвизгнул он, когда после очередной серии далеких хлопков над головой раздалось шипение, и дирижабль начал медленно заваливаться носом вниз. Я сообразил, что шипение это звучало и раньше, но было тише, незаметнее. Значит, последние выстрелы пробили в оболочке газовой емкости новые дыры.
– Наружу валите, а я улетаю! В могилу с вами я не собираюсь, большаки! – Карлик метнулся обратно.
Схватившись за карабин, Мира поспешила за ним. Влас покосился на меня и бросился следом.
«В могилу» – эти слова Чака означали нечто важное, что‑то было связано с ними… обязательно надо вспомнить! Вот и Мира сказала тогда про какую‑то могилу… Да странно так сказала, неожиданно, как будто ждала от меня какой‑то реакции.
В затылке опять заломило – словно молотком по нему стучат! Прижав ладони к вискам, пошатываясь, я вышел из кормового отсека.
Омеговцы быстро перезаряжали карабины и стреляли, выставив стволы в решетчатые окошки. Светлоусый молодой парень, скинув с плеча лямку комбеза, пытался вытащить стрелу из‑под ключицы. Пол качался, термоплан то зарывался носом, то выравнивался. Я шагнул к усатому. Он держался за стрелу и все никак не решался выдернуть ее. Поставив ногу на край лавки, я отпихнул его руки, ухватился за древко и рывком вытащил наконечник.
Усатый, тихо охнув, рукавом смахнул выступившие на глаза слезы. Я взял его за шиворот, наклонился ниже и спросил, глядя в глаза:
– Кто я такой?
Стоящие рядом солдаты, услышав мои слова, удивленно посмотрели на нас, от дверей кабины оглянулся Влас.
– Управитель, – сказал парень. – Хозяин Херсон‑Града.
Я всмотрелся в него. Искренность и удивление на лице были неподдельными. И еще что‑то было в глазах парня, только непонятно, что именно.
– Ладно, – проворчал я. – Твое имя?
– Авдей, – говорил он не слишком приветливо.
– Ты не похож на солдата, Авдей. И одет иначе.
Он покосился на Власа.
– Я следопыт из Большого дома.
– Рана у тебя неглубокая, но рваная, кровь долго течь будет. Перетяни чем‑нибудь.
– Перетяну, – буркнул он мне в спину, когда я шагнул к окну.
Только теперь я понял, что еще пряталось в его глазах – ненависть. Или что‑то очень близкое к этому чувству.
Два наемных солдата освободили место возле окна, и я выглянул, взявшись за прутья. Склон горы Крым остался позади, Черная речка исчезла из виду. Термоплан летел над развалинами домов – больших и маленьких, высоких и приземистых, многоэтажных коробок из серого бетона и деревянных развалюх. Последних, впрочем, было немного, в основном они сгнили или сгорели, оставив темные пятна пожарищ. Когда‑то на этом месте стоял огромный город – хотя до Погибели он может и не считался таким уж огромным, – а теперь были только занесенные песком, заросшие бурьяном руины да изломанные пласты ноздреватого серого покрытия. Асфальт, вспомнил я. Оно называется асфальтом, предки закатывали в него дороги.
Между зарослями, горами земли, щебня и кусков асфальта за «Каботажником» спешил отряд из десятка одетых в меха людей верхом на приземистых ящерах. Над кочевниками то и дело взлетали дымные облачка, и каждый раз сквозь шум ветра доносились хлопки.
– Почему их называют мутантами? – громко спросил я, не оборачиваясь.
– Потому что кочевые, – ответил сзади Авдей. – Они там и люди, и мутанты, все разом живут. Звери они, дикари.
– Тихо ты! – гаркнул Влас. – Мамаша управителя забыл, что ли, откуда?
Я обернулся – Авдей исподлобья глядел на меня. Он по‑прежнему сидел на лавке, склонившийся над ним омеговец лоскутом ткани перетягивал ему плечо. Я собрался спросить, что там с моей мамашей, когда из рубки спиной вперед вылетел Чак. Едва не упав, натолкнулся на лавку, с размаху уселся на нее, вскочил и завопил в лицо вышедшей следом Мире:
– Я две монеты отработал! Я блондина вашего спас! Вот этого вот, этого самого! – он ткнул в меня пальцем. – Старшого вашего! Если б не я, он бы с водопада того – тю‑тю, рыбкой вниз и с концами! Но от кочевых вас увозить я не нанимался…
Карлик замолчал, когда Мира, шагнув вперед, ткнула ему в грудь штыком карабина.
– Доставщик, ты провезешь нас мимо Инкерманского ущелья и Редута, до самого Херсон‑Града… – начала она и смолкла, когда Чак ухмыльнулся.
– А что, коли так, стреляй, – разрешил он, потирая грудь. – Давай, а я посмотрю, кто из вас «Каботажничка» моего между этими доминами поведет. И как это у него получится. Ну, давай, не боись, красотка‑с‑татуировкой!
Глаза Миры из холодных стали ледяными, на скулах заиграли желваки – она и правда готова была выстрелить. Быстро шагнув к ним, я схватил ее за плечо и оттолкнул в сторону. Сестра тихо зарычала, развернувшись на каблуках, вскинула руки – в одной карабин, другая сжата в кулак. Опустила. Я смотрел на нее. А ведь она собралась ударить меня… интересные у нас с ней отношения.
– Альб, он хочет избавиться от нас и улететь! – процедила Мира. Ноздри ее раздувались.
– Нет, он хочет больше денег. Сколько, Чак?
Карлик ухмыльнулся.
– От это чувствуется, что ты у них за главного, блондин! Сразу суть ухватил, э?
– Не называй так управителя! – приказала Мира.
– Да ладно, ладно! Господин достопочтенный управила, стало быть, она мне два рубля золотых положила. А теперь, раз такое дело, раз впереди нас гетманы со своими гонзами поджидают, а позади кочевые нагоняют, я четыре хочу, так что…
– Заплати ему, – бросил я, поворачиваясь, и тут приникший к окну Авдей крикнул:
– Дом на пути!
Чак, подтянув шорты, бросился назад в рубку, и я пошел следом. Сквозь переднее окно автобуса, закрытое мутным стеклом с трещинами, виднелся крутой поворот улицы, и на повороте этом стояло высокое, этажей на двадцать, здание‑башня. Облицовка давно осыпалась вместе со стеклами, оконные рамы тоже исчезли, остались лишь серые перекрытия да квадратные просветы между ними.
– А, расплющи вас платформа! – взвизгнул Чак, перекинул два рычага и навалился на рулевое колесо под окном. – Ща врежемся!
Заскрипели тросы под кабиной, и термоплан стал медленно поворачивать.
– Не врежемся, – сказал я, – успеем.
В отсеке сзади зазвучали выстрелы.
– Не врежемся – так все равно упадем! Видишь, как тяжело летим? Дырок куча в баллоне, газ выходит… Да чё там четыре, мне и десяти золотых за такое мало!
Здание поползло вбок. Карлик приподнялся на сиденье, выглядывая, и повернул верньер на панели. Из динамика под ним полилось шипение, и приподнятый голос, едва слышный за треском помех, заговорил:
– И снова с вами говорит Шаар Скиталец из сердца апокалипсиса! Жаркий радиоактивный день раскинулся над Пустошью и Большим Крымом, и солнце улыбается нам во все свои тридцать два золотых зуба!
Я спросил:
– Что за Редут, про который вы говорили?
– Домина это такой квадратный с башнями, им один из гетманских Домов владеет. Вообще в Инкерманском ущелье четыре Дома заправляют, и один, Гантаров, держит этот Редут. Он вроде пограничного у них, защищает ущелье с юга.
Голос из динамика смолк, теперь оттуда несся только шум помех. Серая башня была все ближе, термоплан плавно поворачивал, чтобы пролететь мимо нее. Чак придвинулся ближе и зашептал:
– Эй, слышь, управила, а ты, стало быть, веришь им?
– Кому? – спросил я.
– Да этим… бабище татуированной и прихвостням ейным?
– В чем верю?
Мы оглянулись – все находящиеся в отсеке люди, включая Миру с Власом, стреляли из окон по нагоняющим кочевникам.
– Это тебе лучше знать, в чем. Короче, слышь: я б им и на ноготь не доверял бы! И на вот такой ноготенок! – Чак сунул мне под нос грязный морщинистый палец с покусанным ногтем. – Ты лучше меня держись, я, если что…
– Думаешь, они с Власом врут, что я хозяин их города? Что Мира – моя сестра? Зачем?
– Я откуда знаю зачем? Я сам того управилу херсонского ни разу не видал, хотя таки да, славен он тем, что волоса белые у него. А еще славен, – карлик подмигнул, – своим коварством и жестокостью. Великий интриган, инкерманских гетманов недавно так обхитрил… Чуть было не стравил друга с другом… Так, берегись! – Чак отпихнул меня, всунул голову в отсек и завопил: – Всем держаться! Крепко!
Мы плыли на высоте пятого этажа; дом‑башня надвинулся, с него взлетели несколько крупных существ, похожих разом на птиц и летучих мышей, закружились над термопланом. Белуши, вспомнил я, этих крылатых мутафагов называют белушами.
Боковая часть емкости зацепила бетонный угол, раздался звук, будто чем‑то шершавым с силой вели по железу. Все вокруг задрожало, и я уперся в стену, чтоб не упасть на содрогающийся пол. Совсем рядом потянулись квадратные проемы, ведущие в сумрачные глубины постройки, полные всякой рухляди, остатков мебели, шевелящегося на сквозняке тряпья и завивающейся смерчами цементной пыли. Я мельком увидел существо в дверном проеме – вроде человек, но со слишком уж длинными тонкими руками и ногами. Высокое, тощее, с шестом в руке, оно привалилось плечом к стене, глядя на меня неестественно большими, выпуклыми, как у совы, глазами, и у ног его сидела, сложив крылья, белуша. Картина эта мелькнула – и сразу пропала, я даже заморгал, пытаясь понять, правда ли видел ее.
– Не выдержит… не выдержит… – стонал Чак. – Чую, не выдержит… Раздави меня платформа, счас лопнет… А‑а‑а, выдержало!!!
«Каботажник» дернулся, когда оболочка перестала елозить по железу, кормовая часть сильно качнулась, за спиной кто‑то упал – и дом‑башня остался позади. Перед нами раскинулся пустырь, по которому между развалинами и котлованами извивалась земляная дорога.
И сразу очень хорошо стало слышно шипение вверху. Теперь оно звучало гораздо громче.
– Ща упадем, – заключил карлик и вскочил ногами на сиденье.
Он забрался на спинку, сдвинув крышку на потолке, сунул руку в отсек и рванул кривую рукоять. Что‑то со скрежетом провернулось вверху, лязгнуло. Рукоять рывком ушла вниз, Чак повис на ней, болтая ногами.
Когда он спрыгнул обратно на сиденье, шипение еще усилилось, и термоплан быстро пошел вниз.
– Ты выпускаешь газ через клапан? – спросил я. – Зачем?
– За мной давай! – соскочив на пол, карлик бросился из кабины. – Там рычаг тугой, сам не перекину!
Мы поспешили через салон. Мира, повернувшись от окна с автоматом в руках, крикнула:
– Почему опускаемся?!
Отмахнувшись, Чак нырнул в задний отсек, сдвинул в сторону лежанку и открыл нишу, из которой торчал рычаг. От него три тонкие железные штанги наклонно уходили в пол. Над рычагом было незамеченное мною раньше окошко, прикрытое жестяной ставенкой. Карлик распахнул ее.
Я склонился к окну. «Каботажник» летел совсем низко, кочевники нагоняли. Окно находилось в левой стенке, сбоку от него проносились, тяжело рокоча, лопасти винта.
– Что ты хочешь сделать? – спросил я, присев рядом с Чаком и схватившись за рычаг.
– Перекинуть привод на колеса… Там редуктор… – он поднатужился.
– Мы что, поедем?
– Ну! Я вверху крылья выпустил, отсек раскрыл, счас лебедка баллон в него втягивает, пока газ выходит. Не томи, управила, навались, иначе я стану последним, кто видел твою глупую рожу!
Я налег на рычаг. В полу заскрежетало, он дрогнул, и гудение винта начало смолкать.
– Готово, назад давай! – Чак помчался обратно, но я не последовал за ним: пригнувшись к окошку, снова выглянул.
Треугольная плоскость крыла выдвинулась с крыши автобуса. В гладком листе металла отражалась, как в зеркале, пробегающая внизу земля. Стекла в проеме не было, и я высунулся дальше.
На бегу ящеры качали длинными хвостами, кривые ноги их так и мелькали, за преследователями поднималось облако пыли. Смуглые кочевники держали плетеные щиты, копья, самострелы и ружья. Воспользовавшись тем, что развалин и ломаного асфальта стало гораздо меньше, десяток всадников расходился обратным клином, беря термоплан в клещи.
А он уже почти опустился. Вверху виднелась задняя часть газовой емкости, она морщилась и опадала, тросы затягивали ее в раскрытый отсек на крыше автобуса.
Лопасти винта замерли, и тут же колеса «Каботажника» коснулись земли. Автобус‑гондолу тряхнуло так, что я покатился по полу. Из среднего отсека донесся грохот и ругань. Ударившись головой о койку, я встал на четвереньки, слизнул бегущую по губе кровь и поковылял обратно к окну.
Кочевники окружали «Каботажник», который снова приподняло над землей. Когда моя голова возникла в проеме, низкорослый бородатый всадник в меховой юбке и безрукавке метнул копье. Я дернулся вбок, оно пронеслось сквозь проем, через открытую дверь влетело в средний отсек и воткнулось в лавку.
«Каботажник» опустился, бешено вращающиеся колеса ударились о грунт, толкнули термоплан вперед, и он снова взлетел, качаясь. Рядом с бросившим копье кочевником появился другой… это же четвертый Верзила! Ну да, он самый – рыжеватый, с длинными усами, заплетенными двумя косицами. Как же его звать – то ли Селиван, то ли Стоян… При попытке вспомнить опять заломило в затылке, и перед глазами поплыли круги.
На поясе Верзилы был широкий, в две ладони, ремень с петлями, а в них – динамитные шашки с торчащими вверх короткими фитилями. Стволом длинного охотничьего ружья он ткнул в плечо маленького кочевника, показал на меня и отрицательно качнул головой. Натянул поводья, выгнув вбок шею ящера, направил его в обход автобуса.
Должно быть, в этот момент Чак резко повернул рулевое колесо – «Каботажник», успевший вновь опуститься на землю, качнулся на крутом повороте дороги, и люди в среднем отсеке с руганью попадали на пол. Раздался возмущенный рев Власа, что‑то прокричала Мира. Я тоже упал, а когда встал на колени возле окна, Верзила был уже слева от автобуса и нагонял его, раскручивая над головой железную «кошку». Он почти сразу исчез из виду. Вскочив, я нырнул в средний отсек.
– Инкерманское ущелье впереди! – завопил высунувшийся из кабины Чак. – Прямо к Редуту летим! Назад все, на корму, быстро, чтоб нос приподняло! Да быстро же!!!
Мира, за нею Влас и остальные, кроме замешкавшегося Авдея, бросились к заднему отсеку, и я отскочил в сторону, чтобы они не затоптали меня в дверях. Карлик скрылся в кабине, нос термоплана задрало кверху, сначала передние, после задние колеса оторвались от земли.
Дверь с треском пробил ржавый крюк «кошки». Хрустнув, сложилась гармошкой створка. Снаружи Верзила рванул привязанную к «кошке» веревку и выворотил ее из пазов.
Низкорослый кочевник с жесткой черной бородкой, в меховой юбке и безрукавке, перепрыгнул со спины ящера в дверной проем. Он замахнулся утыканной стеклянными осколками дубинкой, другой рукой набросил мне на шею кожаную петлю, конец которой был намотан на его жилистое запястье. С диким воем, от которого заложило уши, коротышка рванул меня, пытаясь выволочь из автобуса.
– Помогите ему! – закричала Мира, бросаясь к нам.
Возникший сбоку Авдей ножом рубанул по туго натянувшейся полоске кожи. Задыхаясь, я схватился за шею, присел. Перерезав петлю, Авдей дернул меня за плечо в другую сторону. Кочевник, вереща, прыгнул за нами, поднимая дубинку, но его встретила Мира. Присев, она мягко качнулась вбок, уходя от удара, и взмахнула карабином. Отточенный клинок штык‑ножа скользнул по правому боку кочевника наискось вверх, через ребра, к груди, оставляя тонкую темную линию.
Воинственный клич кочевника превратился в хриплый крик боли. Гладкий смуглый бок разошелся, будто рассеченная тесаком свиная туша, брызнула кровь. На месте отскочившей Миры возник Влас. Он пнул бородача ногой в живот и сквозь проем выбил его из автобуса, как пробку из бутылки.
И тут же «Каботажник» качнулся так, что Авдея бросило следом. Он выпал из автобуса, а я, схватившись за привинченную к полу лавку, сунулся в проем за ним и схватил за ворот куртки.
Ветер ударил в лицо. Возле «Каботажника» неслись трое кочевников во главе с Верзилой. Он держал веревку, сзади на ухабах подпрыгивала дверь, Верзила подтягивал ее к себе.
Авдея встречный поток воздуха распластал по борту. Покрепче ухватив воротник, я попытался подтянуть следопыта к себе.
Колеса термоплана снова ударились о землю, снова подскочили… и потом снаружи все мгновенно изменилось. Кочевники остались где‑то позади, исчезли руины и земляная дорога. Под «Каботажником» распростерлась глубокая расселина, несколько мгновений термоплан несся над ней, потом лавка под рукой поддалась, пальцы соскользнули, и мы с Авдеем выпали наружу – прямо на поросший кустами склон.

Глава 3

Припадая на левую ногу, я проволок усатого еще несколько шагов и присел в кустах.
Хорошо, что склон, на котором остались кочевники, отвесный – спуститься они там не могут, придется им огибать расселину, а она неизвестно сколько тянется в обе стороны. Но они видели, куда мы упали, и торчать на виду, чтобы дождаться возвращения отряда Миры, нельзя. Да еще гетманы‑рабовладельцы из ущелья, про которых твердили Мира с Чаком, и Редут, который, судя по разговорам, где‑то неподалеку… Что это за гетманы, что за Редут?
Я потащил Авдея дальше. При падении он пострадал сильнее и висел на мне, едва переставляя ноги. Близился вечер, но пока еще было светло. На дне расселины среди густых зарослей журчала вода. Хотя весил молодой следопыт вроде и не много, волочь его по крутому склону было тяжело, тем более тот становился все круче. Рокот двигателя, выстрелы карабинов, частый стук автомата и крики Чака давно смолкли, было тихо, лишь шуршала осыпающаяся вместе с мелкими камешками земля да ветер шелестел кустами.
– Кочевые видели, что мы упали, – тяжело дыша, сказал Авдей.
Расселина изогнулась, я сделал еще несколько шагов и остановился. За поворотом из склона торчал грузовик с квадратной кабиной и длинным ржавым кузовом. Я отпустил следопыта, который сразу лег на склон боком и вцепился в торчащий из земли камень, чтобы не съезжать.
– Ребро у меня треснуло, – пробормотал он. – Или сломано.
Слова едва донеслись сквозь гул – как в термоплане, когда впервые после пробуждения я услышал слово «Пустошь», меня снова накрыла темная волна. Мир качнулся, уплыл куда‑то… весь, кроме машины, торчащей из склона. Только теперь это была другая машина. Да и склон другой.
Я уже не стоял – лежал на каменной глыбе, выставив голову за край, а в ущелье подо мной висело, далеко выступая из дыры между камней, длинное тускло‑стальное тело.
Вдруг я понял, что высоко в небе над головой что‑то летит, а рядом на камнях лежат люди, трое или четверо… То есть я не видел их, но знал, что они там, и начал поворачивать голову, чтобы посмотреть на них, но не успел – все померкло.
Я стоял на коленях за кустом, упершись взглядом в грузовик, примерно на треть погруженный в склон. Авдей неподвижно лежал рядом.
Моргнув, я потер виски. Мутантово наваждение! Ведь эти картины как‑то связаны с недавним прошлым, с теми событиями, из‑за которых я потерял память. Сначала был бетонный коридор, комната и непонятная личность с шеей, изуродованной угловатым наростом. Теперь эта машина – длинный железный корпус, торчащий из дыры в склоне ущелья. Что за машина? Это именно то, что я нашел в экспедиции под Крымом, из‑за чего меня пытали кочевники? Покатый вытянутый корпус что‑то напоминал мне. А ведь я точно находился в том месте не один, кто‑то лежал рядом и тоже смотрел на машину. И еще – когда видение накрыло меня, у меня возникло ощущение, будто что‑то парит невысоко над ущельем. Только я не успел увидеть, что именно, видение слишком быстро закончилось. Может, если оно повторится, я смогу лучше понять, что происходило тогда?
Я потер лоб, разглядывая грузовик. Ниже и по сторонам от него скос был почти отвесным, но вверху тянулся полого, там росли кусты с бледными цветками, над которыми жужжали пчелы. Я прищурился. Оси совсем проржавели, шины сгнили, от колес остались тускло‑рыжие диски. Стекол в кабине нет, вместо них решетки с толстыми прутьями, между ними из лобового окна торчит ствол, похожий на пулеметный.
– Дальше надо идти, – хрипло прошептал Авдей. – Кочевые догнать могут.
Повязка на его плече пропиталась кровью, правая штанина порвалась, в прореху выступало распухшее синее колено. Лицо бледное, губы трясутся… упал он неудачно, да еще и я свалился прямо на него.
– Так, а ну снимай ремень, – велел я. – Тебе сейчас от оружия все равно толку мало.
Он отпустил камень, за который держался, лицо исказилось на мгновение, и я подобрался: Авдей явно готов был выхватить нож и наброситься на меня, а может, и выстрелить из револьвера, наплевав на то, что звук привлечет кочевников.
Мои пальцы сжались на голыше, лежащем под кустом. Я сидел выше и, в случае чего, легко мог с размаху вмазать следопыту по башке. Интересно, за что паренек так меня ненавидит? На самом деле это даже радует, когда твоя персона вызывает у кого‑то сильные чувства… хотя и чревато последствиями.
Некоторое время Авдей лежал неподвижно, потом с шипением выпустил сквозь сжатые зубы воздух и расстегнул пряжку ремня. Пальцы его дрожали.
Подпоясавшись ремнем, на котором висели нож и кобура с револьвером, я достал оружие, и кривая толстая рукоять привычно легла в ладонь… Ну да, именно что привычно. Мне много раз доводилось держать в руках подобные убийственные штуки, тут уж без сомнений. Я вытянул штырек под стволом, отщелкнул барабан – пять патронов. На ремне в петельках находилось еще около двух десятков.
– Ты ведь раньше видел меня? – спросил я.
– Что? – не понял он.
Не убирая револьвер в кобуру, я повернулся к Авдею, и он отпрянул, съежившись.
– Чего испугался, следопыт? – спросил я.
Он молчал, глядя в землю.
– Ну так повторяю вопрос: ты видел меня раньше?
– Видел издалека. На площади.
– У меня здесь пусто, – пояснил я, хлопнув ладонью по лбу. – Потерял память, когда в плен попал. Наверное, кочевые меня пытали. Я хозяин Херсон‑Града, да?
– Хозяин.
– Какой ты разговорчивый, Авдей, прямо заболтал меня. Скажи, ты уверен, что это именно я? Откуда знаешь, если, говоришь, вблизи меня никогда не видел? Это вам Мира с Власом сказали, будто я – управитель? Ну, не молчи, отвечай уже!
– Вас же узнать легко… У вас же… – придерживаясь за камень одной рукой, он провел ладонью по волосам. – Да и не так уж далеко я тогда был. Мы помост оцепляли на площади, с которой вы речь народу говорили.
– Народу, – повторил я. – А что народ обо мне говорит?
Он отвернулся. Я сел, поджав ноги, склонился к нему и постучал стволом револьвера по здоровому плечу.
– Что про своего управителя толкуют жители Херсон‑Града? Отвечай!
– Чтобы ты меня убил? – с ненавистью прошептал он.
– Не убью. Я тебя вообще‑то спасаю, ты заметил? Надо уходить отсюда, а там этот грузовик… ответь на мои вопросы, и будем решать, как отсюда выбираться.
– Ты… – он облизнулся и сглотнул. – Ты жестокая мразь! Альб Кровавый, так тебя называют! Кровожадный, как… пустынный катран. Столько душ сгубил… Ты отца моего приказал в кандалы… К гетманам в каменоломни продал, он сгинул там…
Авдей оскалился, словно больше не мог сдерживаться, рывком приподнялся и вдруг ухватил меня за горло. Потянул на себя. Хватка была слабая – он потерял много крови, но и я чувствовал себя не слишком хорошо. Хотя головная боль прошла, до сих пор ломило в пояснице, ныли суставы рук, и часто накатывала слабость.
Внизу плеснулась вода, что‑то прошуршало в кустах. Мы застыли, сжимая друг друга – он держал меня за горло, я его за волосы и запястье. Шуршание смолкло, булькнуло, будто в воду упал камешек. Подул ветер, зашелестели заросли.
Отпустив руку следопыта, я вытащил из ножен кинжал и ткнул Авдея под нижнее ребро – не слишком сильно, но так, чтобы проколоть плотную ткань комбеза.
Он отцепился от моей шеи, всхлипнув, скрючился на склоне, накрыл голову руками и поджал ноги, будто пытаясь защититься от этого жестокого мира и от меня.
– Не помню, что там с твоим отцом было, – тихо сказал я. – Теперь не до того, понимаешь? Отомстишь мне позже, если сможешь, а сейчас надо выбираться отсюда.
Он молчал.
– Авдей, а про сестренку мою что говорят, про Миру?
– Убийца, – произнес он сдавленно. – Такая же, как ты.
– Надо же, как на подбор… А отец наш, Август, тоже хорошим человеком был?
– Август был великим человеком! Весь Крым его знал. Херсон‑Град создал.
– А моя мать? Она из кочевых, что ли?
– Да.
– Но не все кочевые мутанты? Разве Август в жены мутантку взял бы?
– В нижних племенах и люди, и мутанты живут. Управительница, наверно, обычной была, человеком. Он на ней женился, чтобы с племенами союз заключить. Что там плеснулось?
– Я откуда знаю? Сказано же тебе: у меня память отшибло. Кто может обитать в таком месте?
Авдей покачал головой и сел, снова ухватившись за камень. Только сейчас я осознал, насколько в действительности молод следопыт – раньше понять это мешали усы. На лице его пыль превратилась в грязевую корку, в которой слезы оставили две светлые дорожки.
– Мы еще на краю Крыма, – прошептал он. – Здесь всякие мутафаги живут. Черепахи кусачие или… Надо уходить, пока кочевые не появились или дозор гетманов из Редута нас не нашел!
Голос звучал недоверчиво: кажется, Авдей был очень удивлен, что Альб Кровавый оставил его в живых.
Я с сомнением смотрел на грузовик. Подозрительно он выглядит – как его туда всунули, в эту дыру на склоне? Или тут какое‑то землетрясение было, из‑за него машина таким необычным образом застряла? Пока что в темных окнах кабины ни разу ничего не шелохнулось, но…
– Под ним не пойдем, – решил я. – Склон почти отвесный, а из пулемета того вся расселина простреливается. Надо поверху, но сначала проверить, есть ли кто внутри. Сиди здесь и никуда не суйся, понял?
Когда я привстал, чтобы забраться к грузовику, Авдей сказал:
– Нельзя мне здесь, кочевые заметят.
– Тише ты! – я оглянулся. – Лежи под этим кустом, не шевелись, тогда не заметят сверху.
– А если они по склону спустятся?
– Увидишь, что идут, – сползай к ручью, там заросли гуще.
Я заспешил к машине, но Авдей снова подал голос:
– Альб… управитель! Оставь мне что‑нибудь, чтоб защищаться.
Я достал из ножен и бросил назад кинжал – клинок вонзился в землю возле камня, за который держался Авдей. Следопыт перевернулся на другой бок, спиной к машине, и выдернул кинжал.
Пригибаясь, я поднялся до середины склона и оказался немного выше грузовика. Небо серело, стало прохладнее, но жара еще не спала. Отсюда я едва различал Авдея, его комбез сливался с окружающим, – зато хорошо видел верхнюю часть кабины и крытого кузова. На середине его был люк.
Перебравшись со склона на машину, я достал револьвер и осторожно, чтобы подошвы не скрипели по металлу, прокрался к кабине. Улегся на живот, свесив голову, заглянул в закрытое решеткой лобовое окно. Ствол пулемета торчал наклонно вниз, дотянуться до него я не мог. Сквозь толстые прутья виднелся лишь край панели со свороченным набок рулем, обмотанным изолентой.
Лежащий на том же месте Авдей смотрел на меня. Между зарослями извивался ручей, под машиной он разливался в большую лужу или скорее болотце. Кусты росли прямо из затянутой ряской воды, посреди которой торчала залепленная мхом булыга. Жужжание пчел смолкло, расселину окутывали вечерние тени. Заброшенное место – все вокруг говорило о том, что тут давным‑давно никто не бывал. Непонятно, если населенный Инкерман и этот Редут рядом, то почему здесь так пустынно, почему никто не взломал люк, чтобы забраться в машину?
Я махнул Авдею, убрав револьвер в кобуру, уселся перед люком.
Кто‑то пытался вскрыть его и потратил на это много сил, но так и не смог одолеть. Крышка была выгнута наружу, со стороны замка глубокие вмятины, возле одной петли ее даже сумели сломать, сквозь рваную прореху виднелся пол кузова. Скорее всего, влезть внутрь пытались очень давно, тогда еще металл был крепче, потому‑то ничего и не получилось.
С тех пор минуло много… чего? Я нахмурился, соображая, и вспомнил два слова: года и леты. Год – древняя мера деления времени, простой народ ею не пользуется, большинство даже не знает, что это такое, но меня обучили… Кто же меня обучил? Перед глазами возник образ высокого старика с длинными седыми волосами, одетого во что‑то светлое и просторное. Морщинистое лицо, длинный нос, высокий лоб… Кто это такой? Моя жизнь была тесно связана с этим человеком. Кажется, он заменил мне отца.
Итак – год. Он делится на четыре сезона: дождей, ветров, сезон большого солнца и холодный сезон. Какой сезон сейчас? Я поднял голову к небу, осмотрел заросли на склоне, но не смог определить.
Этот люк на крыше грузовика пытались вскрыть очень много лет назад. Тогда не получилось, а теперь ржавчина сделала свое дело, и я проникну внутрь без особого труда.
Широко расставив ноги, я склонился над крышкой и просунул пальцы в рваную дыру возле петли. Проржавевший металл крошился и царапал кожу. Я рванул что было сил, и крышка отошла. Я выгнул ее сильнее и соскользнул в образовавшуюся прореху.
Сумрачно, тихо, пыльно. Паутина по углам. Прогревшийся за день металл наполнял кузов жаркой духотой. Окон нет, под стеной накрытая ветошью койка, за ней шкаф без дверцы и тумба на трех ножках. Стены усеяны белыми и черными каракулями, сделанными мелом и углем. Там были слова, написанные привычными буквами, но лишенные всякого смысла, хотя среди них попадались и понятные вроде «ОНИ ПРИДУТ», «ИЗЫДИ!», «НОЧЬЮ ОНИ СТУЧАТСЯ В ДВЕРЬ», а также значки, состоящие по большей части из коротких волнистых линий. И рисунки, тоже бессмысленные, – перечеркнутые зигзагами круги, стрелки, ромбы и квадраты, повешенные человечки с неестественно огромными головами и кресты, очень много крестов.
Я медленно двинулся к кабине. Пахло плесенью и гнилью, мусор скрипел под ногами – куски истлевшей бумаги, битое стекло, всякие мелкие железки и щепки. Я шел, опустив оружие, дивясь всей этой нелепице на стенах, и перед самой кабиной, откуда в кузов проникал рассеянный свет, краем глаза заметил движение в сумраке слева. Сердце пропустило удар, я развернулся, вскинув револьвер.
Там стояло зеркало. Прямоугольное, с отбитыми углами, оно было прислонено к стене и разрисовано теми же каракулями. Я подошел ближе. Очень мутное и старое, да к тому же в кузове полутемно – и все же отражение видно. Бледный овал лица придвинулся из зеркальной глубины. Да ведь я совсем молод! Мне казалось, что мы с Мирой и Власом примерно одного возраста, то есть я не старик, но уже далеко не мальчишка. Сунув револьвер в кобуру, я провел пальцами по скулам, подбородку. Нет, Мира куда старше меня. Кажется, я даже младше Авдея.
И как давно я стал управителем Херсон‑Града?
Я ощупал лицо, привыкая к нему, к новому образу самого себя, своей личности, появившемуся в голове, и пошел дальше. Интересно, что у меня нормальные глаза. А ведь у альбиносов они, кажется, должны быть розовыми. Или не должны? Если волосы и кожа очень светлые, значит, в зрачках тоже не хватает какого‑то красящего вещества. Как оно называется? Пигмент. Цвет своих глаз в полутьме я толком разобрать не мог, но они явно не розовые, скорее серо‑зеленые или голубые.
Лишь в кабине, увидев шляпу на голове сидящего в кресле человека, я вспомнил, что забыл достать револьвер из кобуры.
Он не шевелился, я тоже замер, вперив взгляд в шляпу с продавленной тульей и обвисшими полями. Кресло, склепанное из дерева и железа, стояло на месте водительского сиденья, и человек находился прямо перед пулеметом, приклад которого я видел из прохода.
А ведь хозяин грузовика наверняка слышал, как я вскрывал люк и пробирался по кузову. Не мог он не слышать и скрип мусора под моими ногами.
Что это значит? Да то, что он давно мертв!
Обойдя кресло, я окинул взглядом того, кто сидел в нем. Там со всеми удобствами расположился скелет, облаченный в черную рясу. Интересно, как получилось, что плоть с костей исчезла, а ткань цела? Хотя она совсем ветхая, того и гляди рассыплется.
В кабине было жарко и почти так же душно, как в кузове, у меня по лбу и по спине между лопатками тек пот. Сняв рубаху, я обвязал ее рукава вокруг пояса.
На шейных позвонках скелета висела цепочка с медальоном в виде буквы «Х», который лежал на груди поверх рясы. На кресте отлитая из серебра фигурка твари, похожей на человека… то есть мутанта. Ну да, распятый мутант – символ Ордена Чистоты.
Осмотрев кабину, я достал револьвер и стволом приподнял шляпу. В первый миг показалось, что у черепа три глазницы, но потом стало понятно, что чуть выше надбровных дуг темнеет пулевое отверстие, сквозь которое можно заглянуть внутрь. На дне черепа, то есть на верхнем шейном позвонке, лежал темный комок – сплющенная пуля. Скорее всего, человека пристрелили сквозь решетку лобового окна, а после те, кто сделал это, попытались проникнуть в грузовик, но не смогли вскрыть люк. Интересно, это те самые мутанты, которых хозяин грузовика поклялся уничтожать? Ведь он – монах, правильно? Монах из Ордена Чистоты, объявившего войну всей нечисти, что живет на просторах Пустоши и Крыма, то есть мутантам и мутафагам?
В кабине стало темнее. Ночь близко, пора возвращаться. Тот, кто сидит в кресле, нам с Авдеем не угрожает, но есть ли смысл идти дальше по расселине? Наверное, лучше забраться в этот грузовик и переночевать, а завтра утром решать, что к чему. И кочевники, и отряд Миры куда‑то подевались, а ночью в этих местах наверняка опаснее, чем днем.
Пулемет оказался никуда не годным. Осторожно сняв шляпу с черепушки покойного, я подцепил стволом револьвера цепочку на его шее, поднял медальон. Обветшавшая ряса на груди сразу порвалась, обнажив реберные кости. Надевать железку я не стал, сунул в карман. В бардачке нашел большой сухарь, твердый, как железо, пустую флягу и треугольный кусок мягкой кожи с узором из крестов и черепов. Странным типом был этот монах. Подобрав волосы, я обвязал кожей голову как косынкой, стянул узлом на затылке. Судя по Авдею, многие питают к молодому управителю Херсон‑Града не очень‑то добрые чувства, а серебристые волосы – примета броская.
Пытаясь отгрызть кусок от сухаря, я шагнул к выходу из кабины, но заметил краем глаза, как что‑то блеснуло на груди монаха. Вернулся, снова воспользовавшись револьвером, расширил дыру на рясе и открыл реберные кости. Посередине, где они сходились, лежала шайба из металла с тускло‑зеленоватым отливом. На ней был рисунок, едва различимый барельеф – шестерня и внутри человек.
Двумя пальцами я осторожно взял кругляш, ощутив легкое сопротивление. Скелет в кресле шевельнулся, будто от этой штуки к нему тянулись невидимые нити. Череп провалился в рясу, она смялась, и над сиденьем поднялось облако пыли.
Чихнув, я выскочил из кабины и остановился перед зеркалом. Достал цепочку с медальоном, приложил к груди, наблюдая за своим отражением. Такие кресты носят монахи и жрецы Ордена Чистоты, охотники на мутантов и мутафагов. Тут все ясно, но вот что это за шайба? Что за необычный символ, шестерня с человеком внутри, и почему я ощутил сопротивление, когда взялся за нее?
Спрятав медальон в карман, я сильно сжал шайбу в кулаке – ничего. Поднес ее к груди, не спуская глаз с отражения. Приложил к коже, вдавил указательным пальцем. Нет, не могу вспомнить, что это за штука. Странная она какая‑то. Медальон с цепочкой, ряса на скелете, шляпа, пулемет, мой револьвер и нож Авдея – это все понятные, знакомые вещи. А круглый предмет из тусклого зеленоватого металла будто в другом мире сделан. Или в другие времена…
Он шевельнулся. Я вздрогнул, разжав пальцы, и зачем‑то схватился за револьвер. Кругляш так и висел на груди. Я наклонил голову, разглядывая его. Он сам собой вдавился в кожу, металл разгорелся светом, а на коже появилась круглая складка.
– Мутант тебя побери… – растерянно прошептал я.
Шайба нагрелась; ощутив жжение, я попытался снять ее с себя, но ничего не вышло. В груди кольнуло, когда я потянул сильнее, свет стал ярче.
Я приставил револьвер сбоку к кругляшу, чтобы выстрелом сбить с груди, но нажать на курок не успел. Из легких будто весь воздух высосали, я задохнулся, засипел, разинув рот, выпустил оружие и упал на колени.
Кругляш изменил цвет: побледнел, пожелтел… теперь он был почти неотличим от кожи вокруг – только приглядевшись, можно было понять, что на ней висит инородное тело. Жжение прошло, зеленое свечение стало ярче.
Свет заструился по коже извилистыми нитями, которые расходились ветвясь, соединяясь и распадаясь, образуя сетку. Она накрыла грудь, плечи, сбежала к поясу по животу и бокам. Отражение в зеркале замерцало бледно‑зеленым, я застыл, все еще не в силах вдохнуть.
Запеленав тело от шеи до пояса, нити расплылись, слившись в сплошную сияющую поверхность, и погасли.
Боль исчезла. И кругляш тоже исчез – по крайней мере, для взгляда. Сердце бешено колотилось в груди. Дрожащей рукой подняв с пола револьвер, я выпрямился и осторожно коснулся стволом того места, где висела эта штука. Она все еще была там. Я рискнул ощупать ее пальцами – шайба вдавилась в кожу так, что почти не выпирала из груди.
Сунув револьвер в кобуру, я отошел от зеркала, глубоко дыша, чтоб успокоилось сердце. Что за напасть прицепилась ко мне? И чем это грозит? Прислушался к внутренним ощущениям – вроде все как обычно. Пожалуй, я чувствовал себя даже лучше, чем недавно, ссадины и синяки уже не так досаждали, хотя суставы рук по‑прежнему ныли. Ну и что мне делать с кругляшом из непонятного металла и световым коконом, окутавшим мое тело, а после погасшим? Я провел ладонью по плечам и ребрам, снял с пояса рубаху, надел. Кожа на ощупь осталась прежней, чувствительность ее тоже не изменилась. Может, попробовать подцепить шайбу ножом?
Снаружи донесся приглушенный крик.

* * *

От места, где я оставил Авдея, к болотцу внизу тянулась полоса примятой травы. Подняв перед собой револьвер, я на корточках двинулся в ту сторону. Вскочил, услышав хруст и шелест. В густых сумерках, заполнивших нижнюю часть расселины, трудно было что‑то разглядеть. Я побежал, ломая высокие кусты, зацепился за камень, едва не упал, пригнувшись, головой пробил заросли – и остановился на самом краю болотца.
Посреди него торчал затянутый мхом валун. К сидящему на вершине Авдею взбиралось существо, которое я сначала принял за большого тощего пса и лишь потом сообразил, что лапы его заканчиваются подвижными волосатыми пальцами. На длинной шее зверюги поблескивал ошейник с шипами.
Ловко цепляясь за неровности камня, тварь почти достигла вершины, когда я выстрелил ей в спину. Авдей, откинувшись назад, распрямил ноги и ударил ее каблуками в морду. С визгом зверюга свалилась в болотце. По затянутой ряской воде побежали бледно‑зеленые волны, тварь фыркнула и встала на все четыре лапы. Темная кровь потекла с выступающего хребта с буграми позвонков. Я прицелился, чтобы добить ее, но тут зашелестели кусты, и на поле боя появилось новое действующее лицо.
– Катран! – завопил Авдей.
Лоснящееся, гладкое, будто вырезанное из черной резины тело рванулось через болотце. Ноги так и мелькали, короткий хвост с вертикальной лопастью баламутил ряску позади. Торчащие по бокам плавники напоминали лезвия секир, их темные кромки бесшумно резали воду.
Миг – и катран очутился возле зверюги. Еще миг – раскрылась и захлопнулась полная клыков пасть – и башка ее отлетела, вращаясь, как волчок, ввинтилась в воду, разбрасывая зеленые хлопья ряски.
Авдей вскрикнул, а мутафаг метнулся ко мне и мгновенно очутился рядом.
Я понял вдруг, что знаю, как расправляться с катранами. Этому меня тоже учили, но не тот человек, от которого я узнал слова вроде «термоплан», «автобус» или «пигмент», не старик с седыми волосами, кто‑то другой. Мне много раз приходилось сталкиваться с катранами, опыта хватало – я упал на спину, согнув руку так, чтобы ствол револьвера сбоку ткнулся в черную башку, вонзил его в длинную жаберную щель. Их было по три с каждой стороны, узких складок, под которыми колыхалась мясистая розовая бахрома. Шкура у катранов твердая и скользкая, из плавников их делают лучшие на Крыме ножи; земноводные свирепы, беспощадны и способны победить в драке даже дикого пустынного ящера, но у них есть одно уязвимое место: жабры.
Когти разорвали рубаху на груди, и я трижды вдавил спусковой крючок.
Сбросив мутафага на землю, поднялся на ноги, прицелился в остроносую, с широко посаженными глазами морду, но стрелять не стал. Плавники задергались, все быстрее, быстрее, катран будто хотел взлететь… треугольник хвоста хлопнул по воде, и тварь издохла.
Авдей выпрямился на валуне, глядя на склон за моей спиной. Безголовая зверюга – я вспомнил, что их называют гонзами, – лежала в болотце. Солнце скрылось за горизонтом, расселина погрузилась в вечерний полумрак.
– Эй, следопыт! – позвал я.
Не обращая на меня внимания, Авдей попятился.
За спиной громыхнул выстрел, и пуля вырвала кусок мяса из его плеча у основания шеи. Вскрикнув, Авдей слетел за валун. Я повернулся, направив револьвер в сторону трех людей, спускавшихся к нам через заросли. Идущий первым рябой парень снова выстрелил.
Пуля ударила, будто железный кулак. Глухо екнуло в груди; выпустив револьвер, я упал навзничь. В разрывах рубахи тускло блеснул свет, на миг проступил сквозь кожу – и пропал.
Было больно, но не так чтобы очень сильно. Я свалился головой в болото, ряска залепила нос, глаза, рот. Привстал, кашляя и плюясь, ладонью счистил с лица зеленую грязь. Пуля разорвала рубаху на груди, сплющенный комок металла скатился по животу, не оставив раны.
Ничего не понимая, я сел, стряхнул со штанов пулю и поднял глаза на трех мужчин, подошедших к болотцу. На них были широченные красные шаровары из крепкого сукна, волнами ниспадающего на сапожки с загнутыми носами, короткие красные халаты – кажется, они назывались чекменями – с поясами и портупеями. На ремнях ножи в форме полумесяца. Двое, помладше, щеголяли длинными чубами, растущими посреди бритых макушек, третий, низкорослый толстяк, носил большой черный тюрбан.
В руках у всех были двустволки с толстыми «собачками» и очень длинными прикладами. Я вспомнил, что это оружие называется берданкой, равно как вспомнил и то, что так одеваются гетманы Инкермана.
– Я ж попал! – выкрикнул рябой и бросился к лежащей под валуном зверюге.
Толстяк в тюрбане ответил:
– Почему тогда он жив?
– Значит, промахнулся Евсей, – ответил третий гетман, чей черный чуб был закручен вокруг левого уха. – Что с другим, который на валуне торчал?
За спиной раздался короткий вскрик и звук, какой может издать большой нож, когда его с силой погружают в человеческое тело. Я потер кадык, поняв, что бедняге Авдею конец.
– Готов, готов! – прокричал Евсей за моей спиной. – Может, голову ему отрезать да в Редуте на кол? Не, тащить неохота. А второй мою гонзу убил! Я ж ее столько натаскивал!
Гетман в тюрбане окинул взглядом торчащую из склона машину.
– Вы поглядите: некроз пропал. Теперь к грузовику подойти можно, узнать хоть, что там в нем. А ты не оттуда вылез, малый? – он ткнул в меня стволом.
Я подобрал ноги, готовый вскочить, хотя и понимал, что не справлюсь с тремя вооруженными людьми.
– Старшина, он ей хребет прострелил! – зло продолжал рябой. – Нелюдь поганая, я ж столько возился с ней!
Я вовремя оглянулся, чтобы увидеть, как он подскакивает ко мне, занося кривой нож. Рыжий чуб развевался на ветру, глаза сверкали злобой. Рябое лицо напоминало осенний луг – сухое, желтое, шелушащееся. Евсей попытался вцепиться мне в волосы, но я дернулся, и он лишь сорвал косынку с моей головы. Нож пошел вниз, чтобы впиться в шею, я локтем врезал гетману между ног и вскочил, угодив теменем ему в подбородок.
Удар не прошел даром для нас обоих – рябой полетел в болото, а у меня из глаз посыпались искры. Схватившись за голову, я прыгнул к зарослям – оставалась единственная надежда нырнуть в них и попытаться сбежать, – но черноволосый сделал мне подсечку и опрокинул лицом в грязь.
Раздался плеск, короткое ругательство, возглас… Я оглянулся и замер – черноволосый нацелил на меня карабин.
Евсей медленно пятился, держась за подбородок, старшина с поднятым кулаком стоял перед ним.
– Не трожь его! – велел старшина. – Теперь это раб Дома Гантаров!
Евсей недобро посмотрел на старшину, перевел взгляд на меня и вздрогнул. Зрачки его расширились, он сглотнул и сипло сказал:
– Гордей, Владий, слышьте… у него волосы белые! Грязные, но белые же! Серебряные!
– Ну так и чего? – не понял старшина.
– Да то, что это Альбинос! – взвизгнул Евсей и, подскочив, ударил меня прикладом берданки в лицо. – Альбинос Кровавый, проклятье Инкермана!

Глава 4

Когда подсвеченный блеклыми огнями Редут вырос перед нами на фоне темного неба, старшина Гордей сказал:
– Евсей, вперед иди, скажи, что это мы.
Рябой всю дорогу подгонял меня тычками приклада в спину. Судя по довольному сопению, это его забавляло.
– А чего я? – спросил он. – Пусть вон Владий…
– Евсей, марш вперед!
Молодой поравнялся со мной, плюнул мне под ноги и ускорил шаг. Я не обратил на него внимания – рассматривал Редут. Основанием ему служило большое древнее здание, наполовину ушедшее в землю, в его заложенных кирпичом оконных проемах чернели бойницы. По краю широкой бетонной крыши, находящейся теперь всего в нескольких локтях от поверхности земли, шел частокол из бревен, с врезанными посередине воротами. На бревна насадили черепа, протянули между ними провод, а внутрь вставили лампочки. Тусклый свет лился из глазниц, и казалось, что черепа наблюдают за нами с ограды.
От земли к воротам вел дощатый настил на сваях. На угловые башни Редута пошли глыбы красного гранита, который добывали только в печально знаменитых каменоломнях Инкерманского ущелья, где каждый сезон гибли десятки рабов. На башнях зачем‑то водрузили ржавые клети.
Гетманы вели меня к настилу. По сторонам от него стояли два грузовика с катушками кабеля в открытых кузовах, к одной машине была прицеплена повозка с генератором. Выглядели грузовики воинственно: на кабине у каждого вертлюги с пушечкой, заряженной гарпуном. Рядом приварены треноги с горящими прожекторами. Наверное, кабель прокладывали в каменоломнях, чтобы подавать с генератора электричество – привязывали к гарпуну, выстреливали в скалу возле входа в забой, а дальше тянули кабель в шахту.
Раздалось злобное тявканье, со скрежетом приоткрылась калитка в створке и навстречу, стуча когтями по доскам, выскочили три гонзы в ошейниках. Мы остановились перед ведущим вверх настилом, мои кандалы звякнули. Зверюги замерли, скалясь и тихо рыча. В клети на одной башне показался силуэт, и Евсей прокричал:
– Отпирай, дозор воротился! Гордей и Владий с Евсеем!
– Вас же четверо, – донеслось сверху, после чего раздался переливчатый свист, и гонзы убежали обратно за калитку.
– Иди давай, – сказал за спиной Владий, и я стал подниматься вслед за рябым гетманом.
– Раб это новый, возле грузовика взяли, – пояснил старшина, когда мы остановились у ворот.
Где‑то тарахтел генератор, свет из черепов озарял створки – неотесанные бревна, скрепленные железными уголками. Гонзы юркнули в будки под частоколом и улеглись там, выставив наружу головы.
– Прям там и нашли? – удивились на башне. – Я думал, возле ущелья давно никого. Так что, вправду некроза не стало?
– Пропал, – подтвердил старшина.
– Так надо людей туда, чтоб в грузовик забрались, вдруг чего интересного внутрях. Это ж, говорят, машина самого Ефрония Отшельника! Сколько сезонов она под некрозом была…
– Заткнись ты! – прокричал Евсей, задрав голову. – Утром людей пошлем, я коменданту сам скажу! Открывай уже!

* * *

Лязг засовов разбудил меня. Я лежал на застеленной тряпьем койке, подложив под голову руку, а другую свесив к полу, и когда дверь с тяжелым скрипом отворилась, раскрыл глаза.
Евсей, Владий и Гордей сменили чекмени на длинные рубахи, подпоясанные все теми же ремнями с портупеями, на которых висели кривые ножны. В руках у каждого была берданка.
– Подъем, – сказал старшина, постучав по койке прикладом.
Я сел и сунул ноги в сандалии.
– Быстрее, мутантово семя! – прикрикнул Евсей. – Шевелись!
Выпрямившись, я потянулся. Охранники Редута отступили, Владий с Евсеем подняли оружие. Рябой едва ли не подпрыгивал на месте, норовя ткнуть меня стволами.
– Сядь обратно, – сказал старшина.
– Сесть! – тут же заорал Евсей. – Сидеть, тебе сказано!
Я сел.
– Руки протяни.
Когда я выполнил и этот приказ, рябой и Владий встали по сторонам, целясь мне в голову, а старшина снял кандалы с широкого ремня и сковал меня.
Кандалы состояли из четырех соединенных цепью железных обручей, диаметр их можно было менять, вращая винты. Пока Гордей трудился над ними, Владий спокойно ждал, зато Евсей дважды ткнул меня стволом в висок, причем второй раз куда сильнее. Когда это произошло в третий раз, я спросил Гордея:
– В Редуте вас плохо кормят, старшина?
Он покосился на меня, заворачивая последний винт.
– Чего?
– Мальчонка не может ружье удержать. Ходуном ходит. Или просто руки трясутся от страха? – Я повернул голову к Евсею и подмигнул ему. Рябое лицо напряглось, рот приоткрылся, показав гниловатые зубы. – Да ты не бойся, гетман, я тебе ничего не сделаю. Хотя зубы надо бы выбить, все равно скоро выпадут.
Старшина отступил, закончив с кандалами. Евсей заорал:
– Ты что сказал? Мальчонка?! Ты… Да я старше тебя буду! Ты – щенок херсонский! Ты уже считай что мертвец, слышишь, отродье?!
Он почти без замаха, но сильно ударил меня прикладом по лицу. Немного выше – и сломал бы переносицу, а так лишь разбил губы в кровь и чуть не высадил парочку верхних зубов. Стены камеры качнулись, в голове громыхнуло, я свалился на край койки, откуда скатился бы на пол, если бы Владий не ухватил меня за плечи.
– Евсей, ты что творишь?! – крикнул Гордей.
– Слышали, что он сказал? Херсонец поганый, тварь! Я его убью!
– Назад! Не трогай его, или нужники всю ночь чистить будешь!
Я не мог понять, почему Евсей так нагло ведет себя. Старшину он не сильно уважал, это было хорошо видно по рябому лицу.
В голове слегка прояснилось, я сполз с койки, подогнул ноги и медленно встал. Владий поддержал меня. Камера снова качнулась, поплыла, кренясь. Темная волна накатила на меня, и я стиснул зубы, пытаясь отогнать ее, не дать накрыть себя с головой, чтобы не вырубиться на глазах у этой троицы.
Одна цепь соединяла лодыжки, другая, прикованная к ее середине, заканчивалась обручами на запястьях, и руки я мог поднять лишь до живота. С губ текла кровь, капала на подбородок и шею, а вытереть – никак.
– Во, хорош! – ухмыльнулся Евсей. Ударив меня, рябой заметно повеселел. – Грозный какой! Где теперь твоя грозность, херсонец, кому продал?
– Заткнись, – оборвал его Гордей. – А ты – наружу, живо!
Я направился к двери. Камера находилась под крышей башни, и меня повели вниз по винтовой лестнице. Старшина шел впереди, часто оборачиваясь, двое гетманов шумно топали сзади, нацелив берданки мне в спину. В железных подставках горели факелы, огонь гудел, дрожал на сквозняке, неровный свет озарял седой затылок Гордея. В кандалах я не мог идти быстро: каждый раз, когда нога опускалась на следующую ступень, цепь тянула руки книзу. Железо лязгало о камень, сзади доносилось сиплое дыхание. Старшина то и дело машинально ускорял шаг, должно быть, хотел поскорее доставить меня куда приказано, но оглядывался и притормаживал.
– А пошустрее не можешь, улитка херсонская? – рявкнул Евсей над ухом. – Э, а что это у тебя за раны на затылке? Едва зарубцевались… Кто это над тобой поработал, Альбинос, хотел бы я тому человеку руку пожать!
Я не обращал на него внимания. Кровь из разбитых губ уже не текла, но я хорошо ощущал ее соленый вкус.
– Быстрее топай, говорю!
В спину ткнулся ствол.
– Евсей! – заорал старшина, в очередной раз оглянувшись. – Я сказал не трогать его!
Рябой что‑то буркнул в ответ, но ружье опустил.
Вскоре мы очутились на озаренной факелами крыше древнего здания, служившего основанием Редуту. Здесь стоял барак, пара домиков и в центре высоченная решетчатая мачта, вокруг которой суетились люди. На ее вершину, цепляясь за поперечные штанги, карабкался человек.
К дальней угловой башне, куда направлялся старшина, подплывал дирижабль с шаровидной емкостью, совсем непохожий на термоплан Чака. Когда летающая машина прошла над частоколом, с открытой палубы сбросили канат, и следом донеслась команда: «Швартовый принять!» Я вздрогнул, когда из мутного болота моей памяти на поверхность, будто пузырь, всплыло слово: небоходы.
И следом за ним гроздью выскочили другие пузыри‑воспоминания: Гильдия, дирижабли и авиетки, пилоты в кожаных бриджах, куртках, облегающих шлемах и круглых очках. Во всей Пустоши только Гильдия небоходов владеет летающими машинами. Пузыри лопались в голове с почти слышными хлопками, наполняя сознание смутными картинами, быстро сменяющими друг друга. Небоходы покупают у гетманов чензир – особое вещество, которое вырабатывают на заводе Инкермана из добытой в каменоломнях породы. Когда оно застывает, то становится эластичным, крепким и огнеупорным. Гильдия пропитывает чензиром газовые емкости, гондолы летательных машин и отливает из него опорные колеса для авиеток.
Пройдя через дверной проем, мы очутились на винтовой лесенке внутри башни. Я решил, что меня сопроводят наверх и посадят в дирижабль, но старшина направился вниз, под крышу древнего здания. Миновав несколько ступенек, он снял с шеи тяжелый ключ. Лязгнула решетка в конце лестницы, Гордей вытащил из скобы в стене факел и шагнул в проем.
Оказавшись в темном коридоре с двумя рядами заколоченных дверей, я остановился.
– Шагай! – тут же донеслось сзади.
Старшина оглянулся, поднял факел выше.
– Чего встал?
– Куда мы идем? – спросил я.
– Шагай, гниль! – Евсей горячо задышал мне в ухо.
– Просто иди за мной, Альбинос, – устало произнес старшина.
– Куда вы меня ведете? – повторил я.
Евсей шумно выдохнул, Гордей сказал: «Нет, стой!» – и кулак рябого обрушился на мой затылок. Я свалился под стеной, сильно ударившись лицом. Шею и позвоночник прострелила боль, в груди будто что‑то лопнуло. Сцепив зубы, тяжело дыша, я перевернулся на бок и как в тумане увидел три пары ног перед собой. Одна приплясывала.
– Евсей, тупая башка! Оставь его!
Удар остроносым сапогом под ребра вышиб из меня воздух, и тогда старшина толкнул рябого в грудь, отбросив к стене.
– Владий, помоги ему встать. Евсей, а ты слушай!
– Не прикасайся ко мне, старшина!!
– Евсей, мутант тебя побери! Я сказал: слушать! Молчать! Радой клянусь, еще раз его тронешь – на всю ночь в нужники отправлю! Я не шучу, понял?!
– Не посмеешь, Гордей, – прозвучало в ответ. Ясно было, что рябой ничуть не раскаивается: голос его переполняло шальное злобное веселье. Я все не мог понять – кто же он такой, этот Евсей, почему так уверенно себя ведет?
Владий помог мне подняться. Зрение прояснилось, хотя подбородок ныл, будто по нему съездили дубинкой. Языком я потрогал один из нижних зубов – он шатался.
– Идем, – сказал Гордей.
Я привалился плечом к стене, плюнул кровью им под ноги и спросил:
– Куда вы меня ведете?
– Старшина, ты слышишь?! – тут же взвился Евсей, замахиваясь, но Гордей отпихнул рябого от меня.
– К коменданту, Альбинос! К Якубу, коменданту Редута, главе Дома Гантаров. Этот ход ведет в его башню. Он ждет. Идем, или тебя отволокут туда.
Странное дело – старшина, кажется, сочувствовал мне, во всяком случае, в голосе его не было злости. А ведь назвал меня этот рябой «проклятием Инкермана». Интересно, что я натворил, чем так настроил против себя гетманов?
Ноги немного дрожали, челюсть ныла. Когда я отвалился от стены и медленно зашагал по коридору, Гордей, обогнав меня, снова возглавил нашу небольшую процессию.
– И что хочет от меня комендант Якуб? – спросил я.
– Ты поговори! – донеслось сзади. – Зубы целы еще?
– Пасть закрой, Евсей! – рявкнул старшина.
Коридор закончился дверью, перед которой стояли двое охранников.
– К Якубу, – сказал Гордей, и один из них толкнул дверь, за которой открылась ведущая вверх лестница.
– Он ждет.
Лестница закончилась еще одной дверью, из‑под которой лился яркий свет.
– Не шевелись, Альбинос, – негромко сказал старшина.
Владий встал возле двери, повесив берданку на плечо, рябой остался у меня за спиной. Гордей оглядел меня, пробормотал: «Евсей, урод!» – достал грязный платок, обтер мое лицо и шею от крови. Постучал, из комнаты донеслось что‑то неразборчивое. Старшина ступил на порог и доложил:
– Пленного привели.
– А! Так‑так, давайте его сюда.
– Нам тоже?
– Нет, снаружи стойте. И дверь затворите!
Гордей кивнул подчиненным.
– Слышали? Здесь дежурить. А ты входи. – Он открыл дверь шире.
Владий остался невозмутим, Гордей смотрел с легким, едва уловимым сочувствием. Я оглянулся – Евсей насмешливо щерился, облизывая губы. Лязгнув цепями, я боком прыгнул к нему, выставив плечо, сильно толкнул в грудь.
Гордей от неожиданности крякнул, Владий схватился за берданку. Евсей заорал, падая по ступеням. Что‑то хрустнуло, он завизжал.
Прыгнув обратно, я проскользнул мимо замешкавшихся гетманов и нырнул в дверь.

* * *

Сквозь потолок доносилось гудение ветряка. По всей комнате ярко горели лампы, и свет их ослепил меня. Дверь захлопнулась. Сделав несколько шагов, я остановился посреди кабинета, прикрыв глаза.
– Так‑так‑так… Что там за шум был, перед тем как вы вошли? – глава Дома Гантаров говорил быстро, слова почти сливались. – И что это с вашим лицом?
Низкорослый лысоватый толстяк в богатых одеждах разглядывал меня, покачиваясь с носков на пятки и обратно, заложив пухлые пальцы за расшитый золотыми нитями пояс. Из‑под длинного халата торчали загнутые носки сафьяновых сапог. За спиной его была открытая тумба с радиостанцией, от которой провода уходили к дыре, прорезанной в потолке.
– Упал с лестницы, – сказал я.
– Упал… надеюсь, не моя охрана в этом виновата? Может, э… Евсей? – уточнил комендант, приподняв бровь. Торопливая манера речи очень соответствовала его внешности. Круглое розовое личико, порывистые движения, сплюснутый нос, глаза‑щелочки… кого‑то он мне напоминал.
– Так‑так‑так… Ну что же вы, садитесь, садитесь.
Он махнул на стул перед массивным столом красного дерева. Перстни на толстых пальцах сверкнули в свете ламп – по стенам и полу разбежались яркие пятнышки, будто огненный горох просыпался по кабинету.
Направившись к стулу, я покосился на высокое зеркало, висящее возле шкафа с древними книгами. В отличие от того, из грузовика, это не было мутным. В зеркале прошел человек среднего роста, в грязной одежде, худой, с гривой спутанных серебристых волос.
Я сел, и комендант Редута почти бегом вернулся к своему креслу. Стол был завален бумагами, Якуб сгреб их в кучу, случайно перевернув глиняную чернильницу в виде стоящего на коленях обнаженного человека с воздетыми руками, запрокинутой головой и широко раскрытом в крике ртом, куда и надо было макать перо. Из нее не вылилось ни капли – чернила давно высохли. Толстяк откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.
– Я удивлен, Альбинос. Можно сказать – поражен. Ведь мы были уверены, что управитель Херсон‑Града погиб. Когда вы бежали из Инкерманского ущелья, на вас напали… И все же – вы здесь, передо мной, целый и невредимый. Невероятно!
Я молчал, обдумывая услышанное. Значит, я был у гетманов и бежал от них? Зачем? То есть зачем я приезжал сюда и почему после убегал? Сказать в ответ я ничего не мог и потому решил молчать до тех пор, пока будет возможность.
– Но еще больше я удивлен вашей смелости, – продолжал Якуб. – После того, что вы натворили, после всех этих смертей, резни, пожаров, после того как вас стали называть «проклятьем Инкермана» – снова прийти сюда!
– Я не приходил сюда, – проворчал я, чтобы хоть что‑то сказать.
Он замахал руками – жест этот, как и манера речи, был настолько знаком, что я даже нахмурился, стараясь вспомнить, где уже видел Якуба.
– Нет‑нет, прямо в ущелье или к Редуту вы не совались, это уже было бы совсем непонятно, но вы оказались неподалеку, всего с одним охранником, и позволили моим людям, несущим обычный вечерний дозор, легко захватить вас. Да к тому же так странно одеты… Вот что я хочу узнать: что вы делали возле грузовика?
Я молчал, потому что и сам толком не знал, что делал в тех местах.
– Альбинос! – повысил голос Якуб и повел рукой в сторону радиостанции у стены. – Знаете, я ведь связался с Радой и сообщил о вас… Думаю, скоро здесь появится сам воевода Лонгин. Как полагаете, для вас будет лучше, если вами займется он? После того, что вы сделали с его сыном и дочерью?
В комнате повисла тишина. Комендант Редута постучал костяшками пальцев по краю стола, подался вперед, тут же снова откинулся в кресле… И вдруг я понял, чем вызвана эта суетливость в движениях и словах: гетман боялся меня! Боялся и был растерян, не понимал, что означает мое появление в этих местах и чего от меня ждать, пытался сообразить, что к чему, чтобы получить от происходящего выгоду. Но ведь я в его руках, разве нет? Бояться надо мне, а не ему, Якуб может сделать со мной все что угодно… Или не может?
И еще одна мысль не давала мне покоя: судя по отношению ко мне разных людей и некоторым их словам, на моей совести множество смертей. Неужели я такое чудовище? Я не чувствовал себя плохим . Кажется, я довольно язвительный тип, наверняка при необходимости могу убить… Но я не убийца по натуре и не получаю удовольствия от чужого горя, страдания, смерти. Во всяком случае, так мне кажется – но, выходит, это не так и я просто не знаю, на что способен, не успел заново изучить себя, свою натуру?
– Я могу защитить вас от воеводы, Альбинос, – добавил Якуб.
– Но его послала Рада, – сказал я наобум.
– Да, однако сейчас мы в Редуте, который принадлежит гетманам Дома Гантаров. То есть мне как главе Дома.
– С каких пор Редут стал вашим? – спросил я.
Он улыбнулся, засопев, ухватил себя за нос и, наклонившись над столом, заговорил доверительно:
– Бесспорно, Редутом владеют все четыре Дома, чьи главы составляют Раду Инкермана. Кстати, если помните, их стало четыре вместо пяти именно благодаря вашим стараниям, Альбинос. Вы едва не разрушили наше небольшое сообщество, едва не стали причиной гибели Домов Инкермана, и когда всем гетманам станет известно, что вы живы… О, они потребуют самой мучительной, суровой кары для вас.
– Но им и так известно, – возразил я. – Вы же связались с…
Он прервал меня поспешным взмахом руки.
– Пока что это известно лишь главам двух Домов, считая мой, да еще воеводе! В моих силах помочь вам.
– Что меня ждет, если я попаду в руки Лонгина?
– Полагаю, публичная казнь, равной которой по длительности и… э‑э… мучительности не знало Инкерманское ущелье. А у нас разбираются в… в причинении болезненного вреда человеческому телу, ведь мы вынуждены подавлять восстания неблагодарных, работающих на наших каменоломнях. Необычные у вас глаза, Альбинос.
– Что в них необычного?
– Они у вас светло‑синие, какие‑то очень яркие. Кроме вас, никогда не встречал людей с такими глазами. Наверное, от матери? Слышал, она была из кочевых.
Я пожал плечами.
– Почти не помню ее.
– Ну да, ну да, я знаю ту печальную историю. И все ж таки, Альбинос, для чего вы появились здесь? И каким образом остались целы и невредимы, когда бежали из ущелья?
Раздался стук в дверь, и комендант недовольно крикнул:
– Что там еще?
Я не оглядывался и не видел, кто появился в кабинете, но услышал кашель, а после – голос старшины Гордея.
– Комендант, тут… такое вот дело…
– Что, что, что? – Якуб вскочил, глаза блеснули, словно он почувствовал неладное. – Что там у вас?
– Евсея к лекарю снесли.
– Что? Почему к лекарю?
– Так он… – голос стал громче, старшина вошел в кабинет. – С лестницы упал, вот недавно… Башкой вниз, ну и…
– С лестницы? Что – «и»? Говори!
– Руку сломал в этом… в локтевом суставище. Прям так и хрустнуло там.
– Руку сломал?
– Ага, и еще трещина в черепухе.
Гордей встал справа от меня, я видел его краем глаза. Сзади донеслось сопение – там появились другие охранники.
– Жить будет?! – закричал комендант.
– Лекарь говорит – будет, но…
– Так почему он с лестницы упал?
– …Но может речи лишиться, онеметь то бишь, да и рукой теперь не очень‑то…
– Почему упал, спрашиваю?!
– Так ведь… – Гордей удивленно повел головой в мою сторону. – Он что, не сказал? Евсей же Альбиноса бить стал, а тот Евсея и столкнул, вот когда мы его к вам вели, аккурат перед тем как в кабинет…
Лицо Якуба пошло пятнами. Мгновенно – лоб и щеки покрылись розовыми бляхами, на подбородке проступила мелкая сыпь.
– Он? Альбинос? Толкнул?! Убил сына?!! – тонким голосом заверещал Якуб. Рванув ящик стола, он выхватил нож – черный клинок из плавника катрана, рукоять украшена алмазными крошками.
Вот почему Якуб казался мне знакомым: Евсей, постоянно пританцовывая, повадками и речью копировал отца…
– Держите его! – комендант бросился в обход стола. – Держите! Сейчас… глаза ему! Глаз лишу, повешу потом! Держать крепко!!!
Я дернулся, но на плечи легли две пары сильных рук, а кто‑то обхватил за пояс, прижав локти. Подскочил Якуб, и я что было сил пнул его в живот. Комендант упал на спину, взмахнув ножом. Старшина врезал мне кулаком в лицо, потом навалился на мои ноги, сдавил колени. Извиваясь, безуспешно пытаясь освободиться, я увидел над собой искаженное лицо коменданта. Одной рукой он схватил меня за волосы, прижав затылком к спинке стула, склонился, занеся черный нож. Клинок приблизился к правому глазу, и я зажмурился, хотя веко слишком ненадежная преграда для плавника катрана. Упершись подошвами в пол, я сильно оттолкнулся. Стул заскрипел, но вырваться не удалось.
– Вот так! – шипел комендант чуть ли не сладострастно. Нож кольнул веко. – Вот так, мразь херсонская…
Сзади донесся властный голос:
– Посадите в трюме, запрете… Что здесь происходит?
– Назад! – завизжал комендант, а потом раздался звук удара, шелест, крик, лязг…
Руки с моего тела исчезли – все разом. Я раскрыл глаза. Якуб лежал на боку возле стола, держась за грудь. Гордей стонал, стоя на коленях перед стулом. Рядом почти в такой же позе пребывал один из охранников, второй корчился у стены. Не вставая, я задрал ноги и стоптанными подошвами сандалий ударил охранника в лицо, опрокинул его навзничь.
– Прекратить!
Судя по звуку дыхания, позади меня находились несколько человек. Один обошел стул, и я увидел высокого крепкого старика со шрамом через все лицо, в походной одежде и черном тюрбане, украшенном золотой бляхой.
– Якуб, что ты делаешь? – спросил воевода Лонгин.
От него веяло силой и уверенностью. Позади воеводы стояли трое гетманов с берданками и короткими кривыми саблями на поясах, в черных шароварах и кольчугах из костяных пластин, скрепленных железными кольцами.
Якуб вскочил.
– Ты меня ударил, Лонгин, – прошипел он, придерживаясь за край стола. Коменданта качало, лицо его раскраснелось, как закатное солнце. – Ты… как ты посмел?! Я – глава Дома Гантаров! Я…
– У меня нет времени на разговоры, – перебил воевода и повернулся к своим людям: – Альбиноса на борт. Уходим.
Двое гетманов подхватили меня под мышки и подняли на ноги, третий, не опуская ружье, переводил взгляд с охранников на коменданта, а с того на Гордея. Якуб шагнул к нам, и гетман негромко предупредил:
– Прострелю башку.
Комендант обжег меня полным ненависти взглядом, и я, не сдержавшись, подмигнул ему, как недавно подмигивал в камере Евсею.
– Идем, – Лонгин первым зашагал к двери.
Сильные руки развернули меня, и стало видно, что все это время в комнате находился еще один человек – мальчик с бледным миловидным лицом, в длинном плаще и небольшой аккуратной чалме. Он посторонился, освобождая дверной проем, и гетманы повели меня к лестнице.
– Стой! – злобно каркнул комендант сзади. – Стой, Лонгин! Я глава Дома, член Рады! Ты не уведешь этого человека! Он нужен мне, я…
– В Раде и разберемся, – равнодушно бросил старик. – Днем будь в ущелье, Якуб.
– Альбинос в моей власти! Он напал на моего сына!
Мы были уже на лестнице, мальчик в плаще сопровождал нас, откинув полу и положив ладонь на рукоять кинжала. Он пристально смотрел на меня.
– Теперь он во власти Рады, – прозвучало сзади.
– Берегись мести Гантаров! Даже в своих казармах ты не спрячешься… – Дальнейших слов я не слышал: Лонгин захлопнул дверь, будто топором обрубив угрозы Якуба.
Во дворе стояли прилетевшие с воеводой гетманы, вокруг толпились мало что понимающие охранники Редута. Большая бледная луна висела над башней.
Идущий впереди мальчик поднял руку, и гетманы выстроились вокруг нас.
– Летим назад! – звонким голосом произнес он.
Я нахмурился, приглядываясь к его походке, фигуре… Раздави меня платформа, как выражается кое‑кто – это же девчонка! К тому же молодая, вряд ли старше меня. И она командует людьми Лонгина?
Меня повели к железной мачте в центре двора. Часовые на галереях вдоль частокола растерянно перешептывались, не понимая, что происходит и что им делать.
У мачты висел дирижабль – длинная емкость в пузырях, выпирающих между канатами, сзади еще две емкости‑шара, закрепленные длинной горизонтальной штангой, под всем этим массивная деревянная гондола. Из узкой носовой части ее вверх торчала деревянная фигура панцирного волка в прыжке. На широкой корме поблескивал горб дизельного двигателя, над выхлопной трубой курился дымок. Из боковых емкостей торчали стержни, на концах медленно вращались небольшие воздушные винты. От носа и кормы к вбитым в землю скобам тянулись цепи, с борта свисала веревочная лестница.
Мы направились к дирижаблю. Лонгин остался внизу с пятью людьми, которые ощетинились стволами берданок, остальные гетманы во главе с девушкой полезли наверх.
– Капитан! – громко позвала она, и над бортом показалась голова в легком кожаном шлеме, какие часто носят небоходы. – Отбываем немедленно!
Он кивнул и выкрикнул приказ. Раздался лязг цепей.
– Ранен? – спросила у меня девушка, когда я оказался на плоской крыше гондолы – то есть на палубе, закрытой от ветра высоким бортовым ограждением, над которым торчали столбики с масляными лампами. Их накрывали стеклянные колпаки.
Я посмотрел вниз, потом назад – от просвета в ограде, за которым висела лестница, по палубе тянулась цепочка влажных, будто бы ржавых следов, оставшихся от подошвы правого сандалия.
– Просто царапина на ноге, – равнодушно сказал я.
«Триптих» тяжело качнулся. Со двора донесся крик – из‑за барака к железной мачте спешили вооруженные гетманы во главе с Якубом. Комендант снова закричал, размахивая руками.
На палубу забрался воевода, за ним показались гетманы с берданками. Дирижабль стал взлетать. Мы прошли под аркой с наблюдательным гнездом, расположенным всего в нескольких локтях ниже центральной емкости, и остановились возле рулевой рубки. Девушка приблизилась к Лонгину, и старик что‑то сказал ей.
– Занять оборону! – громко приказала она. – Если начнут стрелять со стен – огонь в ответ. Капитан!
Гетманы побежали к бронированным бортам, загремели лючки бойниц. Перед нами появился молодой мужчина в кожаных штанах, рубахе и шлеме.
– Летим обратно.
Капитан повернулся и крикнул:
– Стоять по местам, двигатель на полную! Пулеметчики к турелям!
– Воевода, – девушка глазами показала Лонгину на меня, – что с ним?
Старик впервые прямо посмотрел на меня. В глазах его застыла ледяная ненависть.
Двигатель набрал обороты, загудели воздушные винты вверху, и палуба снова качнулась.
– В трюм, в отдельную комнату на корме, – приказал воевода. – И пусть его раскуют, Лада. Я не хочу, чтобы у него были язвы на руках и ногах, когда начнется казнь. Он цел? Откуда эта кровь?
– Говорит, царапина на ноге.
– Царапина? – спросил у меня Лонгин.
Пожав плечами, я кивнул и отвернулся от него. По виску поползла капля пота.
Когда Якуба отбросили от меня, он выпустил свой нож, а я тогда схватил его и сунул в карман лезвием вниз. В поднявшейся суматохе этого никто не заметил. Плавник пропорол ткань; после того как я встал, клинок проскочил в дыру и порезал кожу на ноге, изогнутая рукоять застряла в кармане. Рана была неглубокой, кровь совсем тонкой струйкой стекала в промокший сандалий.
Они заметили только кровь – но пока ничего не знали о ее причине.

Глава 5

Повезло – снимая кандалы, гетманы не обыскали меня. Когда они закончили, стоявшая в дверях Лада спросила:
– Что там за рана, покажи?
Как можно более равнодушно я качнул головой.
– Кровь уже не идет. Она неглубокая, так, царапина.
– На трапе крови было слишком много для простой царапины, – возразила девушка.
– Ну так что? – Я насмешливо глянул на нее и сделал приглашающий жест. – Ты сама затянешь, снимать штаны?
– Я пришлю лекаря. – Лада шагнула в сторону, пропуская охранников, и вышла.
Лязгнул засов, проскрежетал ключ в замке. Наступила тишина, лишь тихо гудели пропеллеры.
Комната, куда меня посадили, находилась у самой кормы. Когда дирижабль поднялся над Редутом, я прижался щекой к стене возле забранного решеткой окна и разглядел башни, медленно уползающие назад. Они быстро исчезли в темноте. Расселина расширялась, склоны росли и все дальше отступали друг от друга.
В отличие от камеры Редута, здесь на полу вместо гнилой соломы лежал ковер – хотя и совсем старый, облезлый. На койке драное одеяло, в углу пустой железный кувшин, в двери – закрытое крышкой квадратное окно. Осмотрев место заключения, я заглянул под койку, потом в окно. Недалеко от дирижабля летела стая белушей, их гладкие спины поблескивали в лунном свете. Вытащив нож, я просунул руку между прутьями и вонзил черный клинок в обшивку гондолы немного ниже окна.
И только успел присесть на койку, как в сопровождении охранников явился лекарь. Он осмотрел рану и ссадины, смазал ногу с запястьями пахучей густой мазью и ушел.
– Дайте мне пить! – крикнул я вслед гетманам.
Вскоре крышка на дверном окошке откинулась наружу, в камеру просунулась рука с кувшином, я взял его, крышка сразу закрылась. В кувшине оказалась теплая вода.
Вверху монотонно рокотал дизель, дирижабль летел быстро, почти не качаясь. Дверь и решетка в ней из железа, а с ним не справится даже плавник катрана. Зато оконная рама из дерева. Выждав недолго, я стал кромсать ее, то и дело оглядываясь и прислушиваясь.
Вскоре мне удалось проделать углубление и добраться до нижнего конца погруженного в древесину прута. Выпив воды, я засучил рукава и снова принялся за дело. Дирижабль летел в темноте. Стало холоднее, ветер порывами задувал в камеру. Сквозь переборки изредка доносились приглушенные команды или шаги по коридору, тогда я втыкал нож в обшивку за окном и быстро садился на койку.
Наконец получилось вырезать узкий прямоугольный брусок. Кинув его за борт, я оглянулся – за дверью было тихо, – положил нож на пол, вцепился в прут и дернул. Дерево хрустнуло, по раме пробежала трещина, и я отшатнулся, взмахнув выломанной железкой.
Спрятав ее под койкой, снова подступил к окну. Там осталось три прута, между двумя появилась прореха, куда пролезла голова.
Лицо и уши тут же замерзли на ледяном ветру. Я посмотрел вдоль борта. «Триптих» летел не слишком высоко, на небе ярко светила луна. Внизу было все то же ущелье, но теперь оно стало куда глубже, и дна я разглядеть не мог. Склоны густо поросли деревьями и кустарником, по левому шла широкая земляная дорога.
Обшитый досками борт гондолы покато тянулся во все стороны от окна и нависал надо мной, как гладкая светлая скала, расчерченная горизонтальными щелями. Далеко над головой вдоль ограждения горели тусклые огни ламп, немного ниже виднелись оружейные люки.
Едва не ободрав уши, я втянул голову обратно и присел под стеной, размышляя. Над Инкерманским ущельем дирижаблю ничего не угрожает, вряд ли капитан небоходов прикажет своей команде нести боевое дежурство. Раз так, ночью на палубе будет всего трое или четверо: рулевой и один‑два подручных матроса, остальные лягут спать. В темноте я смогу убить или оглушить дежурных, а рулевого заставлю опустить дирижабль к склону ущелья, после чего просто‑напросто спрыгну.
Я перехватил нож поудобнее, собираясь вонзить его в раму, и тут от двери донесся скрежет. С тихим лязгом откинулась крышка на окошке, уперлась в железные треугольники, торчащие из двери ниже. На пол камеры легла полоса блеклого света.
Шагнув к койке, я быстро присел, снизу вогнал в нее клинок и выпрямился. В окошке возникла рука с толстой свечой на блюдце, а следом и лицо. Сердце заколотилось в груди, я замер, мгновенно покрывшись холодным потом. Кто бы ты ни был – как же не вовремя ты приперся!
В окошко заглянула Лада. Я шагнул поближе к ней, чтобы закрыть решетку с недостающим прутом. Блюдце звякнуло об откинутую крышку, гостья поправила свечу, глубже воткнула основание в лужицу воска, поставила рядом деревянную миску и сказала:
– Не подходи, пока не разрешу. Я принесла ужин. Здесь хлеб, мясо и овощи.
Я молчал. Взяв свечу, она отступила на шаг.
– Теперь можешь подойти. Но помни: у меня гарпунер. Держи правую руку опущенной, левой возьми миску и сразу отступи назад.
– Зачем пришла одна, если боишься? – проворчал я и, шагнув к двери, взял тарелку. Стало видно, что на Ладе длинное темное платье, плечи закутаны легким шарфом. Тюрбана не было, густые каштановые волосы лежали на плечах. Из маленького колчана на поясе торчали концы дротиков.
– Я не боюсь тебя, Марк, – сказала она, скривив губы. – Ненавижу, но не боюсь.
Марк? Это что, мое настоящее имя? Помнится, Мира сказала, что моего отца звали Август Сид… выходит, я – Марк Сид?
Я пошевелил губами, повторяя имя про себя. Странно – оно не пробудило во мне никаких воспоминаний.
– За что же? – спросил я, беря миску.
– За что?! – выдохнула она, подавшись вперед. – Ты еще спрашиваешь?! Ты… ты самый жестокий человек на Крыме, Альб! Худший из худших!
– И это говорит та, кто живет среди рабовладельцев?
– Лицемер, мразь! Ты… – Она подняла гарпунер. – Тебя ждет такая смерть, о которой еще долго будут рассказывать по всему Крыму! Но сначала ты скажешь, что нашел под склоном!
– Откуда ты знаешь, что я что‑то нашел там?
– Карлик рассказал нам. – Она повела стволом сверху вниз, будто прикидывая, куда лучше выстрелить, чтобы причинить мне боль посильнее. – Потому мы и полетели в Редут так быстро. Другие Дома испугались, что Якуб первым все узнает о твоей находке. Теперь выложишь нам все, Альбинос, даже не думай, что сможешь скрыть правду. В Инкермане умеют пытать!
– Значит, Чак появился у вас?
Пламя свечи дрожало на сквозняке, и лицо Лады будто плыло, покачивалось в квадратном проеме, тени быстро скользили по нему.
– Знаешь, что было, после того как ты сбежал из ущелья? – спросила она.
Я молча смотрел на нее.
– Гантары объединились с другими Домами и почти уничтожили нас. И в этом виноват ты! Ты повернул дело так, что дом Приоров обвинили в заговоре против Рады. Ты… змея! Ядовитая змея, ползучий гад с равнин! Ты ходил вокруг меня кругами и потом… Уже назначили день свадьбы. Великое объединение херсонцев с гетманами – как же, все так шумели об этом! И отец поверил, решил, что с твоей помощью сможет упрочить свое положение в Инкермане. Мать убили сразу, уничтожили всех Приоров! Брат до сих пор в плену в твоем городе!
– Мать и брат, – повторил я. – А твой отец?
– А что – отец? Он забрал меня к себе. Защитил. Теперь я его помощница вместо брата.
– Неплохая карьера для девицы.
Мне показалось, что она оскалилась, но, возможно, это была лишь игра теней. Лада подалась вперед, впилась в меня взглядом. Глаза мерцали, будто звезды ясной ночью.
– Марк, – громко и почти торжественно произнесла она. – Марк Сид, я ненавижу тебя. Когда мы летели сюда, я думала, что как только тебя увижу, сразу убью. Я держалась за кинжал, чтобы вонзить в твою лживую глотку. Из‑за тебя погибли сотни людей. Если бы отца не было рядом… Я слишком многим ему обязана. Благодари его, понял? Жаль, что ты нужен нам, пока не расскажешь, что нашел под Крымом и где оно спрятано. Ты…
– Кто твой отец? – спросил я.
Она недоуменно уставилась на меня, приоткрыв рот, потом что‑то прошептала.
– Послушай, мне не интересны твои чувства, – сказал я сухо. – Хватит этой болтовни о том, как ты меня ненавидишь, лучше ответь: когда мы прибудем на место?
Получить ответ я не надеялся, но хотел окончательно вывести ее из себя. И своего добился. Я приготовился броситься к двери, если Лада всунет руку с оружием в окошко, чтобы всадить в меня дротик с пороховым зарядом, – и тогда мне не понадобилось бы взбираться по борту гондолы. Обезоружу и оглушу ее… Через окно отодвину засов. Свяжу Ладу обрывками платья и проникну на палубу более легким путем, получив к тому же гарпунер с колчаном, полным дротиков.
Но Лада Приор не выстрелила, лишь ударила ложем самострела по решетке. Казалось, взгляд ее способен прожечь во мне дымящуюся дыру. Схватив блюдце со свечой, девушка захлопнула крышку на окне. Несколько мгновений доносился звук шагов, наконец стукнула дверь, после чего воцарилась тишина, лишь пропеллеры гудели за окном.
Жаль, что она не попыталась сунуться внутрь, но меня устраивал и такой исход нашей встречи. По крайней мере, я вывел ее из себя, заставил уйти и не мешать мне. Я потер лоб, переступив с ноги на ногу. Если все, что она говорит, правда… девчонке можно только посочувствовать. Наверное, когда‑то она любила меня? Если так, то каким чудовищным должно было показаться ей то предательство. Неужели я и правда способен на такое: втереться в доверие, обмануть всех, назначить свадьбу с девушкой, а после предать, став причиной смерти ее матери?
Я наскоро перекусил, разрывая зубами мясо, прожевал хлеб и запил остатками вина. Еда придала сил… и злости. Вырваться отсюда – или умереть. Нет причин не верить Ладе – Чак, как и предупреждала моя сестра, предатель. Он как‑то отделался от отряда Миры, улетел от кочевников на «Каботажнике» и прибыл в ущелье, чтобы доложить гетманам о нашем разговоре в кормовом отсеке термоплана, который каким‑то образом подслушал. Теперь гетманы, как и кочевники, хотят узнать все о моей находке.
Что же такое я нашел под Крымом? Никаких воспоминаний – мое прошлое было пропастью без дна, и лишь редкие, смутные проблески оживляли ее мертвую тьму.
Я достал из‑под койки нож, подступил к окну и взялся за второй прут.

* * *

Подъем вдоль борта летящего дирижабля оказался тяжелым делом. Приходилось вонзать нож в щель между деревянными планками обшивки, протискивать между ними пальцы, цепляться тупыми носками сандалий… Хорошо, что клинок из плавника легко резал древесину. Без этого ножа я бы точно не добрался до высокой ограды, закрывающей палубу дирижабля от ветра, да и с ним дважды едва не упал.
Хорошо, что ветер дул не порывами, а ровно и сильно, из‑за этого легче было противостоять боковому давлению воздушного потока. Звезды светили ярко, в небе висела большая луна, похожая на перезревшую тыкву. Не знаю, сколько длился подъем, я потерял ход времени. Сверху доносилось только тарахтение дизеля, иногда луч носового прожектора шарил по склонам ущелья впереди. Кто‑то из команды мог заглянуть в мою камеру сквозь дверное окошко, увидеть, что пленный пропал вместе с двумя оконными прутьями, и поднять тревогу. Но пока ничего такого не происходило, и дирижабль тихо плыл сквозь ночь.
Несмотря на холодный ветер, я добрался до палубы весь в поту. Руки тряслись, в ушах шумело. Сжав нож зубами, ухватился за верхний край ограждения и присел под ним, упираясь носками в лист брони.
Ни звука. Я осторожно выглянул. Прямо передо мной дрожал, изрыгая дым из трубы, железный горб дизельного двигателя. Ближе к носу стояли палубные надстройки, в окнах одной горел свет, на крыше ее у штурвала маячила фигура рулевого. Раздутая туша газовой емкости вверху напоминала огромную рыбу без плавников, два боковых баллона – как мягкие, немного сплюснутые снизу шары.
Я перелез через ограду и плашмя растянулся на палубе. В ушах звенело от напряжения, темные волны накатывали на меня, каждая следующая – больше предыдущей, из‑за них путались мысли. Только не сейчас! Если накроет очередное воспоминание и я вырублюсь на краю палубы, кто‑то из команды может наткнуться на меня. Я перевернулся на бок, потом лег на спину и с силой потер уши. Еще сильнее. Они заболели – ничего, давай, а то конец тебе! Ногтями провел по щеке, дернул себя за нос, опять помассировал уши. Стало легче. Я приподнялся, но тут, без предупреждения, нахлынуло и закрутило в темном водовороте – ночной мир исчез, растворился во тьме…
И снова я лежал на краю ущелья, в глубине которого висело длинное тускло‑стальное тело.
В темноте рядом находились несколько человек. Воины, понял я. Это воины, которые отправились со мной в экспедицию. Я чувствовал, что на этот раз смогу повернуть к ним голову и увидеть, кто это, но сейчас меня больше интересовало другое – древняя машина внизу. Ее корпус напоминал огромную рыбу без плавников. Сверху на нем было утолщение, из которого торчал железный штырь. Что это за махина? Очень похожа на…
Темная волна схлынула, оставив меня лежащим на палубе дирижабля. Рокотали пропеллеры, тарахтел дизель, за высокими бортами посвистывал ветер. Я провел ладонью по лицу. Сжал нож в правой руке, поднялся и, низко пригибаясь, пошел через корму в обход надстроек.
Миновав двигатель, перелез через изогнутые толстые трубы, уходящие в палубу. От гудящего дизеля шло тепло. Перебежав к задней надстройке, я выглянул из‑за угла.
Тусклый свет лился из окошек рубки. Отсюда была видна спина рулевого на крыше, он иногда переступал с ноги на ногу и похлопывал ладонью по ложу пулемета на массивной треноге справа от штурвала.
Небоход – я уже вспомнил, что обычно люди зовут их просто летунами, – не оборачивался. Мутант их знает, сколько длится вахта и когда появятся проснувшиеся сменщики. Медлить нельзя.
Сначала я двигался пригнувшись, затем – на четвереньках, а когда до раскрытых дверей оставалось несколько шагов – ползком. В рокот кормового дизеля вплелся какой‑то непонятный звук, он доносился снизу. Едет там что‑то вроде? До земли далеко, и раз гул мотора слышен здесь, машина под нами проезжает большая. Причем, кажется, она в расселине не одна.
Из рубки никто не выходил, льющийся оттуда свет ни разу не пересекла тень, однако я был уверен, что внутри есть люди. Транспортные дирижабли у небоходов здоровенные, не может ночная вахта состоять лишь из одного рулевого.
В шаге от двери я улегся на живот и замер, глядя в проем.
Внутри находились двое: высокий худой мужчина в кожаной куртке и светлых бриджах и усатый здоровяк в засаленной робе и грязных штанах, с большой чашкой в руках. Первый, сидя на табурете перед железной тумбой с шайбами приборов, в свете масляной лампы изучал навигационные карты; второй глядел в широкое, выгнутое наружу окно, занимавшее половину передней стены. Ноздрей достиг терпкий запах напитка, заваренного из травы под названием матэ, растущей на южных склонах Крыма.
От потолка в том месте, где стоял штурвал, к полу тянулась толстая колонна. К ней была приварена белая труба, также выходящая из потолка, с загнутым раструбом на высоте подбородка. Наверное, с ее помощью рулевому отдают команды, а в колонне находится механизм, соединяющий штурвал и воздушные винты.
Над столом перед навигатором висел колокол, из медной чаши свисала цепочка. Если дернуть, звон поднимет на ноги спящую под палубой команду.
Увидев этих двоих, я еле сдержался, чтобы не вскочить и не броситься на них, но заставил себя оставаться неподвижным. Итак, что мы имеем? Ночная вахта состоит из трех человек: навигатор курс прокладывает, усатый скорей всего механик, с рулевым тоже понятно. И что мне теперь делать? Незаметно для них забраться в рубку невозможно, значит, надо прыгнуть туда и вырубить механика с навигатором прежде, чем они поднимут шум.
Но рулевой на крыше обязательно услышит это.
Я перевернулся на бок, чтобы видеть верхнюю часть помещения. Потолок низкий, сколочен из досок – долговязый навигатор, если встанет, почти коснется его теменем. Хотя дизель громко тарахтит, но дверь‑то раскрыта… Да нет, о чем я думаю! Мне не справиться с этой парочкой. Я обычный человек, к тому же плохо вооруженный – не смогу проскользнуть в озаренное лампой помещение и разделаться с двумя так, чтобы они не успели ударить в колокол, а рулевой на крыше ничего не услышал.
Значит, начать надо с него.
Скосив глаза, я поглядел на рулевого. Это был немолодой грузный небоход. По периметру крыши стояло низкое ограждение, наверх вела лестница. Поднявшись по ней, я окажусь за его спиной.
Выходит, надо забраться туда, вмазать ему рукоятью ножа по затылку и мягко уложить тело на крышу. Летуны внизу могут что‑то услышать, а могут и не услышать, в любом случае я сразу перемахну через ограждение, схвачусь за балясины и влечу в рубку ногами вперед. Каблуками попаду по башке усатому механику, свалю его и прыгну на навигатора. Они не успеют понять, что к чему, и тем более что‑то предпринять. Хотя тому не придется даже вставать – лишь протянуть руку к рынде. Значит, надо как можно скорее сбросить его с табурета. Пока будет подниматься – разделаться с упавшим механиком, прирезать или оглушить. Потом ударить навигатора табуретом по голове, несильно, чтобы не потерял сознание надолго. Когда придет в себя, я прикажу ему опустить дирижабль, приставив нож к шее.
Но лежащий на крыше может очнуться.
Раз так, надо не оглушить, а убить его.
Да, точно. После драки в рубке не будет времени снова лезть наверх и связывать рулевого, поэтому в живых надо оставить только навигатора.
Рука, сжимающая нож, вспотела. Я положил оружие на доски перед собой, двигаясь крайне осторожно, вытер ладонь о рубаху – и только потянулся к оружию, как навигатор сказал:
– Осип, проверь левый баллон, давление скачет.
Здоровяк поставил чашку и повернулся к двери. Я застыл, даже дышать перестал. Он пошел прямо на меня. Лицо равнодушное, спокойное… и сонное. Осип явно хотел спать, движения вялые, руки расслабленно болтаются. Он шагнул наружу, тень упала на меня.
Грубый черный ботинок с тусклой пряжкой, толстая подошва, низкий каблук. Носок опустился на ширине пальца от моей руки. Вторая нога поднялась, штанина колыхнулась, я скосил глаза, услышав шелест ткани – снизу нога казалась великанской, будто протянувшийся к небу столб, – и в следующие миг механик пропал из виду, очутившись за моей спиной.
Сзади донесся свист выпускного клапана. Я лежал неподвижно и оборачиваться, конечно, не собирался, хотя мне мучительно хотелось сделать это.
– Порядок, – доложил Осип. – Стравил малеха.
Скрипнула палуба, прошелестела ткань. Я взял нож и прижал к груди, готовясь вскочить, чтобы вонзить клинок в живот Осипа.
– Вернемся в Улей, – произнес он, – надо сборку заменить, и на болты не сажать, а варить прям на верфи.
– Решим, – откликнулся навигатор. – За давлением следи.
– До утра ж на месте будем, чего напрягаться?
Опять скрипнули доски, раздался звук шагов: механик возвращался. Подошвы ударяли о палубу – ближе, ближе… Вот одна стукнула возле затылка, и снова фигура великана возникла надо мной. Остановившись, Осип громко спросил:
– Брас, как там?
В ответ донеслось:
– Спать хочу.
Механик помолчал, слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто напевая про себя какой‑то медленный мотив и пританцовывая в такт.
– Две склянки, и я тебя сменю. Мирон, а у тебя что? Опять ты там бормочешь?
Еще один голос сверху откликнулся:
– Не бормочу я! Тихо все, Осип!
– Не спите там!
Механик вернулся в рубку, взяв чашку, встал у окна. Тут только я понял, что не дышал все это время, и медленно выпустил воздух из груди. Навигатор, Осип, Брас и Мирон… Четверо! Я повернул голову и наконец разглядел того, кто все это время находился надо мной.
Позади рубки от борта к борту протянулась решетчатая арка, на ее верхушке всего в нескольких локтях от днища газовой емкости крепилось наблюдательное гнездо, сплетенное из толстых ивовых прутьев. Сквозь прорехи между ними лился слабый свет лампы.
Я пополз вдоль борта к рубке, глядя на гнездо. Мирон смотрел вправо по курсу, перегнувшись через круглый борт корзины с оптической трубой в руках.
Ну, значит, спасибо навигатору за приказ проверить давление в баллоне и Осипу за то, что он сразу же выполнил его. Выйдя из рубки и окликнув Мирона, механик спас меня, ведь сидящий в гнезде наблюдатель заметил бы, как я разбираюсь с Брасом на крыше рубки, и сразу поднял тревогу.
Раз так, начать придется с Мирона.
Осип неподвижно стоял перед окном с чашкой матэ в руках, навигатор сидел на табурете, Брас навалился на штурвал. Я быстро пополз назад. Если Мирон кинет хотя бы мимолетный взгляд на палубу, то сразу заметит меня, ведь под стеклянными колпаками вдоль борта горят лампы.
Но мне повезло: Мирон не отрывался от трубы, и я благополучно добрался до арочной фермы, приваренной к листу бортовой брони. Уже привычно сжав клинок зубами, схватился за нижнюю перекладину. И увидел корзину, висящую на крюках за бортом. А это тут для чего? С трех сторон по краю корзины были прикручены короба, на каждом надпись фосфорной краской: «ЭВАКУАТОР».
Эвакуатор? Какое‑то странное слово, наверное, из сленга небоходов.
Под ним были буквы поменьше: «сесть на дно, выдернуть чеку». Что это значит? Я потер кулаком подбородок и пополз дальше, но вскоре замер – сверху донесся монотонный голос. Их там что, двое? С двумя мне точно не справиться…
Вскоре стало ясно, что это Мирон разговаривает сам с собой. Добравшись до корзины, я прислушался. Он обиженно бормотал: «Говорю ему – огни там. Огни! Нет, не слушает. Дурнем Мирона обозвал, а почему дурень? Видел же: страшные огни, поползли по платформе, мигают так. Как глаза мигают! Смотрят на Мирона сверху. Это, значит, хозяев платформы глаза. Нет, платформа, сама платформа на Мирона глядит! Живая она, как медуза в небе плавает. Большая медуза, как гора. Потом зажглась вся, загорелась и гаснуть стала. Вот так, говорю ему. Не верит капитан! Обидел Мирона, ох и обидел…»
Я выпрямился, крепче сжав нож. Наблюдатель стоял боком ко мне, жестикулировал, что‑то настойчиво втолковывая невидимому собеседнику, и монотонно бубнил про платформу, огни, глаза… На дне корзины стояли лампа с кувшином, на крюке висел гарпунер, копия того, из которого в меня целилась Лада. Уловив краем глаза движение, Мирон смолк и начал поворачиваться, но тут рукоять моего кинжала врезалась в его голову.
Ноги летуна подкосились, он присел, выпустив трубу, вцепился в край корзины.
Перескочив через бортик, я опять занес нож, но теперь клинком вниз, чтобы вонзить ему в шею. Другой рукой схватил Мирона за волосы на темени, наклонив его голову, прижал лбом к бортику.
Нож дернулся… и замер в воздухе.
Нет, он был беспомощен, и я не мог убить его. Мирон застонал, приходя в себя. Шепотом ругаясь, я дважды ударил его рукоятью. Он скорчился на дне корзины, я сорвал с крюка гарпунер, взвел, перегнувшись через борт, прицелился в голову Браса, уверенный, что тот услышал шум наверху и сейчас поднимет тревогу. Рулевой по‑прежнему стоял лицом к носу дирижабля, держась за штурвал. Я целился, палец наполовину сдвинул легкий спусковой крючок. Брас не шевелился. Выстрелить в голову или в шею? Хотя в полутьме могу промахнуться, а даже если и нет – пороховой дротик, врезавшись в преграду, взорвется. Тогда колчана не хватит, чтоб всех летунов и гетманов перестрелять.
Не разряжая, я повесил гарпунер на крюк, присел и стал раздевать Мирона. Высоко над палубой ветер дул сильнее, корзина покачивалась.
Вскоре наблюдатель был связан, во рту кляп – оторванный рукав рубахи, концы его стянуты на затылке Мирона. Он пока не пришел в себя, а когда придет, ему понадобится много времени, чтобы освободиться. Раскладную оптическую трубу летуна я сунул себе за пояс сзади.
Внизу по‑прежнему стояла тишина – растяпа Брас не замечал происходящего над головой. Я отхлебнул воды из кувшина, сжал нож зубами, перекинул через плечо ремешок гарпунера и полез обратно, все еще злясь на себя. Ведь я негодяй каких мало – «худший из худших», как выразилась Лада! Из‑за меня погибли сотни людей, я виноват в смерти ее матери, я продал в рабство отца Авдея… Ради всех мутантов Крыма, так что же помешало мне пришить этого идиота Мирона?! Ведь связанный он остается угрозой – может освободиться, или хотя бы как‑то избавиться от кляпа, или просто кувыркнуться вниз через борт корзины, и тогда рулевой на крыше рубки услышит звук падения. Почему я не перехватил ему горло ножом?
Выходит, я не такой уж плохой? Или это потеря памяти изменила меня? Странно было думать о себе – и не понимать, что ты из себя представляешь. Совсем недавно, лишь этим вечером, я увидел, как выгляжу, и понял, что еще совсем молод. А теперь пытался узнать свой характер и на что я способен…
Ну, по крайней мере, у меня хватило злости столкнуть Евсея с лестницы, хитрости – завладеть ножом, решимости – выбраться из камеры и силы – забраться по отвесному борту лишь с помощью этого ножа.
А теперь хватит ли у меня ловкости тихо справиться с тремя небоходами?
С новым оружием я почувствовал себя увереннее, тем более что под ложем гарпунера был закреплен чехол с десятком дротиков. Очутившись на палубе, намотал ремешок на запястье и поспешил к рубке – уже не пригибаясь, целясь между лопаток Браса.
Тарахтение кормового дизеля помешало ему услышать шаги. По лестнице я забрался на крышу и встал позади рулевого, который дремал, навалившись на штурвал. Постарше Мирона, более плотный и выше ростом, черные волосы курчавятся вокруг лысого затылка. Справа стоял пулемет на высокой треноге, под ней лежал ящик с патронами. Я присел, бесшумно положил гарпунер на доски и выпрямился. Нужно стукнуть его рукоятью ножа в висок, подхватить тело, осторожно опустить возле штурвала и связать так же, как Мирона. А потом прыгать в рубку через дверной проем.
Я отвел нож далеко в сторону, примерился, чтобы ударить сильно и точно.
По сторонам от дирижабля наискось в небо взмыли осветительные ракеты. Сыпля искрами, две яркие точки ушли вперед по курсу.
– А‑а! – с перепугу заорал Брас, отшатнувшись от штурвала. – Тревога!!
В небе заплясали толстые лучи прожекторов. Спиной Брас наткнулся на меня, и вместо того чтобы нанести удар ножом, я обхватил рукой его шею.

Глава 6

Гондола вздрогнула. Снизу донесся хруст, и пол под ногами тряхнуло еще раз.
Свободной рукой я врезал Брасу по лысине, другой рванул его к себе.
Я сделал это почти машинально, глядя не на оглушенного рулевого, а за левый борт. Палуба плавно кренилась. Лучи прожекторов, закрепленных на кабинах двух машин, которые стояли на краю ущелья, скрестились на дирижабле. Стало светло как днем.
Из‑под днища гондолы к грузовикам протянулась пара толстых канатов. Словно упряжка манисов с тяжеленным плугом, бредущая по кругу вдоль границы фермерского поля, летающая махина поплыла по широкой дуге. Над левым бортом взлетали крюки на тонких тросах, некоторые падали обратно, другие с лязгом и звоном цеплялись за броневые листы. Канаты натягивались все сильней, дирижабль снижался. Скорей всего, их сейчас сматывают в огромные бобины, те, что я видел на подходе к Редуту в открытых кузовах грузовиков.
На машинах погасили фары, но луна озаряла дорогу вдоль ущелья – если бы я не вырубил наблюдателя в гнезде, он бы наверняка заметил преследователей гораздо раньше.
Когда через борт полезли люди, я толкнул Браса, и рулевой упал, врезавшись головой в одну из рукоятей штурвала.
Снизу донеслись удары колокола.
– Тревога!!! – из надстройки вылетел Осип с багром в руках. Навигатор пока оставался внутри, и тревожный звон рынды далеко разносился в ночных небесах.
Дирижабль шел по кругу с приличным радиусом, все больше кренясь на левый борт и снижаясь. Через ограждение перемахивали нападающие, посверкивало оружие в свете прожекторов. Сверху я разглядел красные одежды Дома Гантаров и необычные самострелы – под ложем закреплена катушка с проводом, продетым в кольца вдоль ствола. Гетманы саблями рубили провода и перезаряжали оружие дротиками. У некоторых за спинами висели круглые щиты.
Осип багром повалил двоих гантарцев, а потом дротик из самострела вонзился ему в грудь.
Нападавшие побежали к рубке. Я присел, но они успели заметить фигуру на крыше, и двое сразу выстрелили в меня. Пришлось растянуться под штурвалом возле Браса – дротики с тонким шипением пролетели над нами. Рулевой со стоном пошевелился. Крыша рубки задрожала, с лестницы донесся топот ног, и я потянулся к лежащему позади гарпунеру. Возникший надо мной широкоплечий детина с кривой саблей и щитом замахнулся. Перевернувшись на бок, я схватил гарпунер двумя руками и выстрелил. Дротик вонзился в затянутое кожей дерево щита. Хлопок, неяркая вспышка взрыва… Щит треснул, но гетман лишь отступил на шаг и снова кинулся в атаку. Кривой клинок понесся к моей шее… конец его впился в одну из рукоятей штурвала. Удар оказался таким сильным, что тяжелое колесо повернулось. Внизу заскрежетало, в протянувшейся к полу рубки широкой колонне что‑то сдвинулось, часто щелкая.
Крякнув от натуги, гетман выдернул саблю из дерева. Снова замахнулся. Тем временем поворот штурвала передался на воздушные винты, гондола закачалась, и сквозь рев набравшего обороты дизеля с кормы донеслись крики. Со всех сторон заскрипели, застонали тросы. Канат, связывавший грузовик с гарпуном, который всадили в днище ближе к носу, лопнул, и дирижабль сильно качнулся.
Перехлестнув ограждение, со свистом мимо рубки пронесся распушенный хвост каната и врезался в фигуру панцирного волка. Полетели щепки, отломанная деревянная голова канула в ночь.
Бросив щит, гетман снова занес саблю, а я почти до рукояти вонзил клинок из плавника катрана в его живот и сразу выдернул.
Он выронил оружие, прижал ладони к ране. Лицо стало удивленным и растерянным, будто у обиженного ребенка. Поглядев на темное влажное пятно, здоровяк что‑то прошептал. Вскочив, я ударил его кулаком в грудь – он повалился на ограждение и упал вниз.
Брас застонал громче, пришлось огреть его по затылку рукоятью ножа. Перезарядив гарпунер, я огляделся. В голове крутилось одно слово – эвакуатор .
Теперь я вспомнил: к бортам и корме дирижаблей Гильдии прицеплено несколько спасательных корзин с особыми коробами на боку. В них химические патроны, которые надувают воздушные шары.
Чтобы сбить летающую машину, гантарцам достаточно садануть зажигательными пулями по газовой емкости, но они этого не сделали – почему? Да потому что хотят захватить кого‑то из людей на борту живьем.
Меня, например.
На палубу с криками высыпала команда, раздался лязг клинков и крики. Выбежавший из рубки навигатор с пистолетом и саблей в руках крутился, отбиваясь от нескольких противников. Дважды полыхнули маленькие злые огоньки выстрелов, потом он швырнул оружие в лицо замахнувшегося саблей гетмана и разбил тому нос. Со стороны кормы на подмогу навигатору спешили проснувшиеся летуны, однако люди в красных одеждах преградили им путь, и небоходы не успевали. Мне было, в общем, наплевать на навигатора, но если команда не справится с гантарцами, то они доберутся до меня. Сжав клинок зубами, я встал за пулемет, большие пальцы легли на гашетку между деревянными рукоятками.
Грохот выстрелов перекрыл рев дизеля, облако едких пороховых газов окутало меня. Заслезились глаза. Деревянные рукоятки больно били в ладони, гильзы вылетали из затворной рамы, лента из ящика возле треноги извивалась и дергалась, как раненая змея. Пулемет трясся, изрыгая пламя, пули расщепили палубу у ног нападающих.
Гондола резко накренилась, меня развернуло вместе с пулеметом, ствол прыгнул вверх, и пальцы соскользнули с рукоятки.
Громыхнуло слева по борту. Я присел, но ударная волна бросила меня на доски лицом вниз. В правом боку хрустнуло, воздух вышибло из груди.
Наверное, пули угодили в баллон, подвешенный ближе к корме. Не в силах вдохнуть, широко разевая рот, я закрыл голову руками и сжался, подтянув ноги к животу. Сейчас рванет большая емкость, огненный дождь прольется на крышу гондолы, и тогда всем нам конец!
Крен стал сильнее. Ревел дизель, стонали раненые, звенели клинки. С хрипом втянув в себя воздух, я поднялся на ноги, вытер кровь с губ и подобрал нож.
Навигатор, широко расставив ноги, рубился на саблях с двумя гетманами. Оставшиеся в живых гантарцы теснили выскочивших на палубу летунов к надстройке с ревущим двигателем, где разгорался пожар. Языки пламени в любой момент могли добраться до газовой емкости.
За спиной раздался крик, грохнул выстрел, пуля щелкнула о верхнюю ступеньку лестницы. Застучали подошвы по доскам.
Ствол пулемета глядел вверх, из щелей в кожухе струился дымок, в матерчатой ленте оставался один патрон… значит, в стволе есть еще один.
Схватившись за рукоятки, я рывком развернул его. По лестнице, занося саблю, взбежал гетман в красной одежде. Пальцы легли на гашетку, пулемет дважды дернулся. Пули попали гетману в плечо, мимо него рванулся другой, и я крутанул пулемет дальше, врезав ему стволом под мышку. Гантарец, отшатнувшись, споткнулся о тело второго, упавшего на самом краю лестницы, и оба покатились по ступеням.
И тут лестница сломалась. Мутафаг задери, это было неожиданно! Наверное, от толчка лопнула одна из подпорок, на которых лежали ступени. Она тяжело качнулась и рухнула вместе с телами, придавив еще одного гетмана – под рубкой выросла груда досок, откуда доносились стоны и проклятия.
Палуба была сильно накренена – дирижабль летел по дуге. Лязг, крики и стоны звучали со всех сторон. Найдя возле штурвала самострел, я вытащил из чехла под ложем дротик, взвел оружие и шагнул к другому краю крыши.
И увидел воеводу Лонгина. Он стоял под решетчатой аркой с саблей в руках, окруженный своими гетманами. Часть успела нацепить кольчуги, другие были лишь в шароварах, в сапогах или босые – зато все вооружены. Кажется, старик пробивался к носу дирижабля, когда увидел меня и остановился. На лице его было изумление.
Когда я повернулся, воевода махнул рукой и что‑то крикнул своим людям.
Трое гетманов бросились в мою сторону, но тут дирижабль накренился к корме, и они упали. Навалившись животом на ограждение, я заметил, что машины с прожекторами уже совсем близко – еще немного и врежемся в склон ущелья.
Сзади донесся женский крик. Ухватившись за штурвал, я повернулся.
На носу дирижабля, прижавшись спиной к обезглавленной фигуре панцирного волка, стояла Лада. Высокий крепкий гантарец держал девушку за горло вытянутой рукой, Лада колотила кулаком его по плечу, одновременно пытаясь разжать сомкнутые на шее пальцы. Гетман стоял неподвижно, спиной ко мне, я не видел его лица, но казалось, что он забавлялся беспомощностью жертвы.
Лада успела лишь накинуть на плечи шерстяной платок и надеть сапоги. Волосы ее были заплетены двумя косами. Подол длинной ночной сорочки порвался на бедре, обнажив гладкую белую кожу.
Я поднял гарпунер, прицелился в широкую, обтянутую красным спину, и спустил крючок. Дротик вонзился в поясницу гетмана и взорвался. Всем телом он повалился на Ладу, и оба осели на палубу.
Вскочив на ограждение, я оглянулся в тот момент, когда на крышу рубки забрались двое людей воеводы. Они наверняка получили приказ не убивать сбежавшего из камеры пленника, иначе их сабли уже обрушились бы на мою спину, но вместо этого они попытались остановить меня, вцепившись в рубаху. Она порвалась, оставив в их руках клочья ткани, а я свалился на палубу. Вскочил и подбежал к Ладе, выползающей из‑под гетмана. Девушка увидела меня и задергалась, отпихивая мертвеца.
– Ты! – выдохнула она изумленно.
Я поднял Ладу на ноги, и тогда она попыталась ударить меня коленом между ног. Я отшатнулся, взмахнув ножом и едва не резанув ее по лицу. Разозлившись, схватил Ладу за плечи, развернул, прижал к себе спиной и сжал ее шею.
– Не дергайся! – выдохнул я в ухо девушке, показывая ей нож.
Дизель смолк. С треском по палубе пробежали трещины, доски стали взрываться, выстреливая фонтанами щепок. Нос дирижабля задрало к небу, лучи прожекторов прыгнули вниз. Лопались и со свистом проносились над бортами перетягивающие газовую емкость тросы, а потом у гондолы отвалилась корма. Объятая пламенем, она держалась в воздухе на одном баллоне, раньше висевшем у правого борта, и быстро плыла к грузовику, стоящему на краю ущелья. Крутилась бобина в открытом кузове, сматывая толстый канат. Черные фигурки людей прыснули от машины во все стороны.
Палуба стала почти вертикальной, и мы с Ладой покатились к рубке. Послышались вопли сорвавшихся с дирижабля людей.
Сжимая запястье девушки, я всадил в доску плавник катрана. Лада закричала. Под дирижаблем ярко полыхнуло пламя, от грохота заложило уши. Нас обдало горячей волной – это загарпуненная корма с газовым баллоном, долетев до земли, накрыла грузовик.
Останки дирижабля плыли над ущельем. В небо взвились осветительные ракеты.
Я потащил Ладу к борту, втыкая нож в палубу и упираясь носками сандалий в изломанные доски. Девушка постанывала, отталкиваясь одной рукой от досок, помогала мне.
Когда я схватился за лист брони рядом со спасательной корзиной, за спиной раздался голос воеводы:
– Альбинос!
Крики и лязг смолкли, лишь стоны раненых звучали на палубе дирижабля. Я подтянул Ладу к себе, развернувшись, обхватил ее рукой с ножом.
Воевода, направив на меня револьвер, привалился спиной к чудом не разбившемуся лобовому окну рубки. Левой рукой он держался за бок, между пальцами сочилась кровь. Лицо в ссадинах, длинный седой чуб растрепался.
– Альбинос! – прохрипел Лонгин, опустив пистолет. – Спаси ее!
– Отец! – Лада дернулась к нему, и я крепче прижал ее к себе.
– Нет! – прокричал Лонгин. – Не иди сюда… Альбинос, спаси ее!
Он зашелся кашлем, ноги подкосились, и старик съехал по окну. Сбоку от дирижабля одна за другой стали взлетать ракеты, часть почему‑то сразу гасла, оставляя в небе светящиеся дымовые пятна, другие ярко вспыхивали.
– Отец! – Лада снова попыталась вырваться.
Я подхватил ее на руки и сунул в спасательную корзину. Запрыгнув следом, перегнулся через плетеный борт, ощупал короб с надписями. И получил удар в ушибленный бок.
– Да чтоб тебя! – Схватив девушку за волосы, я дернул ее вниз, прижал коленом к стенке. – Я тебя спасаю, между прочим!
Лада засопела, а потом укусила меня. Я сквозь зубы замычал от боли, шаря рукой по борту в поисках кольца. Пальцы скользнули по гладкой крышке короба с фосфоресцирующей надписью. Другой рукой я отвесил девушке затрещину, а потом отпихнул от себя.
На склоне, до которого было уже совсем близко, защелкали выстрелы, пули с чавкающим звуком стали врезаться в газовую емкость дирижабля. Над головой раздалось шипение.
Отпрянув, я сел и принялся ощупывать стенки корзины. Когда под пальцами оказалась изогнутая железная дужка, без раздумий рванул ее. За бортом громко хлопнуло, корзина дернулась, соскочив с зацепов, взмыла вверх. Три мгновенно раздувшихся черных шара заслонили звезды над головой, и эвакуатор стал удаляться от остатков дирижабля.
Я выпрямился, глядя через борт, под которым сжалась Лада.
С земли опять выстрелили осветительными ракетами. С шипением рассекая воздух, две оранжевые точки с треском врезались в газовую емкость. Я присел, обхватив всхлипывающую Ладу за плечи.
Емкость взорвалась с оглушительным звоном, по небу разлилось бело‑голубое сияние. Эвакуатор подбросило, корзина со скрипом закачалась под шарами, и все стихло. Внизу больше не стреляли, на склонах ущелья стало темно. Ветер доносил слабый запах пороховой гари, но он вскоре исчез.

Глава 7

– Мразь! – Лада Приор попыталась ударить меня по лицу, но я перехватил тонкую руку. – Убийца!
Оттолкнув ее, я спросил:
– А ты чего хотела? Чтобы я смирно ждал, когда меня казнят?
Лада сидела на железном ящике, натянув разорванный подол ночной рубашки на колени. Я устроился напротив, расставив полусогнутые ноги, упирался подошвами в борт. Справа его рассекла трещина – того и гляди, наше ненадежное укрытие лопнет, и мы посыплемся вниз, как грязное белье из корзины.
Три воздушных шара над головой будто слиплись боками и образовали темную бесформенную массу, круглая маленькая гондола под ними слабо покачивалась, скрипя вантами, в порывах ветра. Приподнявшись, я выглянул за борт. Снаружи из трещины торчала кривая железка с оплавленными краями – кусок обшивки, воткнувшийся на излете после взрыва. И как он корзину насквозь не пробил? Мог ведь проткнуть меня или Ладу, как копье, или в шары угодить. Лежали бы мы тогда сейчас на дне ущелья…
Перегнувшись через борт, я поплевал на ладони и вцепился в железку. Пошатал из стороны в сторону, потом вырвал с громким вдохом. Швырнул вниз и снова уселся на дно.
– Пить хочешь?
Взяв девушку за плечо, я добавил:
– Привстань.
– Не трогай меня!
– Почему?
– Ты убийца!
– За свою жизнь я вряд ли убил больше людей, чем твой отец.
Ладу затрясло – то ли от злости, то ли от холода.
– Не смей говорить о нем! Он солдат! А из‑за тебя погибло столько невинных…
– О ком это ты, о гетманах? – удивился я. – По‑моему, «невинный гетман» звучит примерно как «травоядный катран».
Она с бешенством глядела на меня.
– Привстань, – повторил я и подвинулся в сторону. – А лучше пересядь сюда. Мы высоко, тут холодно и сильный ветер. Быстро замерзнем.
Она презрительно фыркнула, но послушалась. Втиснулась между мной и стенкой, поерзала, устраиваясь поудобней.
Я перехватил нож в левую руку, почувствовал плечом, как дрожит Лада. Напряжение боя отпускало – пальцы, сжимавшие рукоять, подрагивали, тело пробирал легкий озноб. Потянувшись к ящику, на котором только что сидела девушка, я приподнял крышку. Скрипнули ржавые петли. Внутри лежал сверток, тыквенная фляга, две жестяные баночки, рулон бинта и склянка с фитильком.
Вода была затхлой, похоже, небоходы давно не обновляли спасательные запасы в корзинах. Я передал флягу Ладе, она сделала несколько глотков, заткнув горлышко пробкой, отвернулась к стенке.
На дне ящика нашлась зажигалка из винтовочной гильзы, с ее помощью я запалил фитилек спиртовки. Слабые синие отсветы заиграли на стенках корзины. В свертке оказались два куска вяленого мяса. Желудок уже сводило от голода, и я вгрызся зубами в твердый ломоть. Другой сунул Ладе, но она отпихнула мою руку и вдруг потянулась к ящику. Сжав мясо зубами, я схватил ее за кисть, так как не знал, что еще там лежит помимо баночек и бинтов. На дне могло быть оружие, я его не заметил, а девчонка о нем знает да как схватит сейчас…
Лада снова презрительно фыркнула.
– Ты что, боишься меня, Марк Сид? – спросила она, не поворачивая головы. – Я просто мазь хочу взять. Видишь, там аптечка?
Я искоса наблюдал за ней. Лоб в ссадинах, бровь рассечена, одна коса расплелась, волосы спутались. И все равно – красивая девушка. Сестра моя тоже не уродина, но у нее подбородок совсем мужской, тонкие хищные брови, впалые скулы, короче, внешность такая, что сразу понятно: эта тебе одним ударом голову отрубит и не поморщится. А у Лады лицо было мягким – полные нежные губы, округлый, совсем не решительный подбородок с ямочкой, густые брови.
Я отпустил ее руку и снова принялся за мясо.
Лада взяла одну жестянку, сняла крышку и понюхала содержимое. Зачерпнула вязкую массу и начала мазать лоб, бровь. Я смотрел на нее. Перед глазами встала рожа того мутанта, одного из братьев Верзил, который преследовал термоплан Чака. Вот он, как живой сидит прямо передо мной, держит жестяную банку и в точности как Лада мажет разбитый подбородок. Я видел даже волосы, торчащие из его ноздрей, морщинки у глаз, кустистые брови и глубокую складку между ними. Картина была настолько ясной, в цвете и подробностях, что я застыл с приоткрытым ртом. И едва не подавился мясом.
– Кусок в горло не лезет? – Лада, закрыв банку, взяла бинт.
Сглотнув, я попросил:
– Дай воды.
Передернув плечами, она протянула флягу. Я сделал несколько глотков, вытер рот и встал. Лада тоже выпрямилась.
– Ветер на юго‑восток дует, – сказал я. – Нас несет дальше над ущельем.
Забинтовав кисть, Лада попыталась сделать узел, вцепившись в конец повязки зубами, но у нее ничего не вышло.
– Давай помогу, – проворчал я. Девушка покачала головой. Разозлившись, я оттолкнул ее руку и стал затягивать повязку, не обращая внимания на молчаливое сопротивление.
– Не веди себя как ребенок! Как бы ты ко мне ни относилась, мы сейчас в одной лодке, то есть в корзине.
Она прикусила губу и, когда я закончил с повязкой, отвернувшись, стала заплетать косу. Покончив с прической, закуталась в платок и снова села.
– Утром мы будем в Инкермане, и тогда тебе конец, Альбинос, – кровожадно пообещала Лада.
– Я тебя тоже люблю, – откликнулся я, глядя в сторону, куда ветер нес шары с корзиной.
– Что?! – Она вскинула голову, ноздри затрепетали, задрожало правое веко, мне показалось, что сейчас она вцепится мне в лицо. – Ты… Да как ты смеешь?!
– А что такое? – спасаясь от ветра, я присел рядом с ней на корточки. – Это просто шутка.
– В том‑то и дело, что шутка! – она ударила кулаком меня в грудь. – Ты уже шутил так со мной! После тех твоих шуток погибла мать, брат оказался в плену в Херсон‑Граде, а Дом Приоров уничтожили! Как же я ненавижу тебя, Альбинос! – она опустила голову и сжала ее руками.
Некоторое время мы сидели молча, потом она глухо сказала:
– У небоходов было радио. Отец успел передать сообщение, и наши дозорные будут следить за небом над ущельем. Тебе не уйти.
Я пожал плечами.
– Увидим. Откуда вообще в Инкермане взялся этот дирижабль?
– Небоходы всегда держат у нас одну свою машину. Когда она уходит с грузом чензира, на смену прилетает новая. Узнав про тебя, отец договорился, чтобы они доставили его в Редут и обратно.
Мы замолчали, погрузившись в свои мысли. Лада сидела, обхватив голову и уткнувшись лицом в колени. Ветер шевелил каштановые волосы на затылке, и выглядел он очень трогательным, беззащитным. Не сдержавшись, я положил на него ладонь, погладил. Не поднимая головы, она отбросила мою руку. Но сделала это не сразу – через несколько мгновений, будто переборов себя.
– И когда нас перехватят над Инкерманом – что ты сделаешь? – спросила она. – Опять станешь угрожать, что убьешь меня?
– Еще не придумал, – ответил я. – Если ветер не переменится… Наверное, свяжу тебя и повешу на корзине снаружи, чтобы они видели. Прокричу им, что перережу веревку, если кто‑нибудь решит загарпунить эвакуатор.
Она подняла лицо, и я увидел сверкающие гневом глаза. Но помимо гнева в них было что‑то еще, какое‑то тщательно скрываемое – наверное, даже от нее самой – чувство. Неужели несмотря ни на что она все еще…
– Да, ты способен на это, – с горечью сказала Лада.
Я покачал головой, не спуская с нее пристального взгляда.
– Нет, я не стану ни связывать тебя, ни как‑то еще использовать против гетманов. Посмотрим, как все обернется, сейчас рано об этом говорить.
– Ты врешь! – отрезала она. – Врешь, хитришь, лицемеришь, как всегда. Когда я говорила, что ты худший из худших среди всех, кто живет на горе Крым, я не врала! Это правда! И если…
– Какие сильные чувства, – перебил я. – Что я сделал тебе?
– Что? – выдохнула Лада. – Что сделал?! Ты еще спрашиваешь! Или ты забыл, как…
– Забыл.
Она задохнулась, в гневе сжимая и разжимая кулаки.
– Именно от тебя такое и надо было ждать! После всех этих зверств – забыть о них! Просто уехать и забыть, и спокойно спать по ночам…
– Не в том дело, я и правда забыл. Я пришел в себя прошлым днем, в лодке, которая плыла по Черной речке. Она свалилась в водопад, но я успел выпрыгнуть. Меня спас коротышка на дирижабле, потом еще к нему присоединилась женщина, назвавшаяся Мирой, с небольшим отрядом…
– Мира – твоя сестра! Что все это значит? О чем ты говоришь?
– Правильно, она так и сказала. Но я не помню ее. Как не помню вообще ничего. Кто я такой, как попал в ту лодку, почему за мной плыли кочевые… ничего. Даже свое имя я узнал только сейчас, от тебя. И тебя я тоже не помню, Лада Приор. Извини.
Я говорил все это, спокойно глядя ей в глаза, а в них ярость сменялась удивлением. И по мере того, как это происходило, другое чувство, которое Лада тщательно скрывала даже от самой себя, становилось все более явным.
И наконец я понял: Лада Приор все еще любит Марка Сида по прозвищу Альбинос. Любит, невзирая на все страдания, которые он ей причинил.
– Ты врешь, – прошептала она растерянно, и я пожал плечами.
– Конечно, доказать я тебе ничего не могу. Но сама подумай, зачем мне такая ложь? Наверное, я действительно был причиной смерти твоих близких. Ты мне не веришь, но я тебе верю. Из‑за меня уничтожили Дом Приоров? Пусть так. Но это… это был не я. Вернее, это было в другой жизни. Я не помню вообще ничего из того, что делал тогда.
– Нет, это снова ложь! Твои змеиные хитрости, увертки… Я не понимаю зачем, но ты врешь! Ты только что придумал это, чтобы сбить меня с толку или разжалобить, или… Ведь так? Отвечай, так?! – выкрикнула она мне в лицо, со слезами на глазах, обеими руками вцепившись в мой воротник.
Больше я не мог сдерживаться. Бросив нож на дно корзины, обнял ее, прежде чем она успела что‑то сказать, прижал к себе и впился губами в ее губы.

* * *

Когда стало еще холоднее, мы прижались друг к другу и укрылись моей рубахой. Спиртовка погасла, уныло гудел ветер, скрипели плетеные стенки корзины; неуправляемый эвакуатор летел в промозглой тьме.
– Расскажи, как это произошло, – попросил я. – Что такого я натворил? И почему все удивляются, что я остался жив, когда покидал Инкерман?
Лада приподнялась, заглядывая мне в глаза.
– Скажи мне, ты не врешь? – тихо спросила она. – Ты правда потерял память или это опять какая‑то твоя уловка?
– Я не помню почти ничего. Иногда в голове вспыхивают какие‑то картины… Человек с ножом, прибор с электродами, как меня везут по каменному коридору… Мутанты…
– Мутанты?
– Да, кочевники. Еще какая‑то машина в ущелье… И все.
– А мое лицо? Ты даже не можешь вспомнить, что видел его раньше? Видел… вблизи, так же, как сейчас?
Я покачал головой.
– Хотел бы сказать, что помню тебя, но – нет.
Она вздохнула, я положил ладонь на ее затылок, притянул к себе. Голова Лады легла на мое плечо.
– Что я делаю? – прошептала она. – Лежу с убийцей моей семьи…
– Это был кто‑то другой. Он остался в прошлой жизни.
– Но с чего тебе меняться, даже если ты потерял память? Может, это и правда, но… – Сбросив мою руку, она снова приподнялась и заглянула в мои глаза. Провела тонкими прохладными пальцами по лбу, скуле. – Нет, мне кажется, ты и правда стал другим. Не внешне, а… ты какой‑то не такой. Хотя и тогда ты умел меняться.
Я молчал. Девушка снова легла и спросила:
– Откуда все эти синяки и ссадины?
– Не знаю. Мира решила, что меня пытали кочевники, когда я попал к ним в плен. Ты не ответила, что случилось в Инкермане? И как я сбежал оттуда?
– Твой покойный отец всегда хотел торговать чензиром. А Дома договорились с небоходами, которые большую его часть покупают для себя, а остальное перевозят в Пустошь и продают в Киеве и даже в Москве.
Она говорила негромко, и я прикрыл глаза, внимательно слушая.
– В Раде давно спорят об упущенной выгоде от союза с Херсон‑Градом. Ваш базар самый большой на Крыме, один из крупнейших в Пустоши. Херсон‑Град стоит на пересечении торговых путей к Мосту и Киеву. Часть гетманов считает, что небоходы потому и заключили договор с Радой, чтобы чензир доставался только им. Дома разделились на два лагеря, споря о чензире, и тут в Инкерман с небольшим отрядом заявился ты. Привез дорогие подарки, попросил слово в Раде…
– Дом Гантаров сразу был против меня.
Я слегка повернулся, потирая ладонью затекшие мышцы на ноге.
– Ты вспомнил? – Лада подняла голову.
– Нет, это само напрашивается.
– Якуб слушать ничего не хотел о союзе с Херсон‑Градом и покинул Раду. Ты остался. Влиятельного гостя не принято выставлять за порог. Нашей семье поручили показать тебе Инкерман – мне с братом…
– И я сразу тебе сделал предложение?
– Почти сразу, на следующий день. Мы назначили свадьбу. Брата ты попросил сообщить об этом херсонцам, отец согласился с этим – ответный визит в Херсон сблизил бы наши города. Утром на заседании Рады был взрыв, многие в совете погибли, отец был ранен. Ты исчез. В суматохе я искала тебя. В Инкермане началось… – Она сжала челюсти. – Кто‑то устроил пожар на заводе, в поселении началась стрельба, погибла мать. Появившийся в ущелье Якуб обвинил Лонгина в мятеже. Только к вечеру разобрались, что к чему. А комендант Редута еще сказал, что получил из Херсон‑Града сообщение по радио, что брат в заложниках…
Небо посветлело. В глазах Лады стояли слезы, она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.
– Я запуталась. – Ее голос был едва слышен. – Запуталась. Столько людей погибло. Мать. Брат пропал… Теперь отец.
– Одного не пойму, – сказал я. – Почему все хотят узнать про какую‑то находку под склоном Крыма. При чем тут она?
– Не знаю, с карликом разговаривал отец.
– А как я покинул Инкерман? Наверное, это было нелегко сделать…
– Тебя преследовали гетманы. Загнали на завод, но ты сбежал по рельсовой эстакаде. Прыгнул в вагонетку с породой, поехал к меловым бассейнам, а там… Люди видели, как на тебя напали. Какой‑то человек в плаще, как у кочевников, с меховым капюшоном на голове. У него было необычное оружие, стреляющее такими… очередями. Вы начали драться, а после он столкнул тебя в гейзер…
– Подожди, – перебил я. – Оружие, стреляющее очередями? Автомат?
– Не знаю, что это такое.
– Так их называют. А этот человек… это был мужчина?
Она покачала головой.
– Я не знаю. Все, кто видел вашу драку издалека, говорили о нем, как о мужчине. Он появился неожиданно, просто выпрыгнул откуда‑то…
– Но лица его никто не видел?
– Никто. Но если бы это была женщина, то было понятно, да? Ну, по движениям… В общем, он после этого исчез, а твое тело так и не нашли. Одни считали, что ты провалился в глубину гейзера, другие, что уполз… но тогда нашли бы следы? Ты просто пропал – и вот теперь я вижу тебя снова, невредимого, только в синяках и ссадинах, утверждающего, что потерял память. – Она посмотрела на небо. – А что, если ты потерял память, после как упал в гейзер?
Я покачал головой.
– Нет, не получается. Мира сказала, что я был в Херсон‑Граде. Оттуда уехал с отрядом в экспедицию к южным склонам Крыма, прислал почтового ворона, назначил встречу, но не пришел в указанное место.
– В той экспедиции ты и нашел что‑то древнее, из времен до Погибели?
– Да. Сестра решила, что меня захватили в плен кочевые мутанты и пытали, поэтому я потерял память. Повезла меня обратно в Херсон‑Град, но по дороге я вывалился из термоплана. Выходит, карлик расстался с Мирой, прилетел в Инкерман и все доложил Лонгину.
– Не то чтобы доложил… – начала она, и тут на край корзины села белуша. Сложила крылья, повернула уродливую голову, глядя на нас немигающим черным глазом‑бусиной.
– Пошла! – Лада взмахнула руками.
Белуша захлопала крыльями и улетела. За разговором мы не заметили, как наступило утро.

* * *

Солнце поднялось над горизонтом, но высоко над землей было по‑прежнему холодно.
Перегнувшись через борт, я разглядывал трещину на корзине. Из плетеной обшивки торчали лохмотья войлока – вот почему осколок брони не пробил стенку насквозь.
– Воевода вез меня в Инкерман, – сказал я, нагнувшись за флягой. – Стоило сбегать от него, чтобы прилететь туда же.
Лада молча смотрела вперед.
– Эй, – позвал я, облокачиваясь на борт. – Поешь, там кусок мяса остался.
В ответ она махнула рукой.
– Смотри!
Отпив, я повесил флягу на плечо, потер ушибленный бок и выглянул.
Правый склон Инкерманского ущелья состоял из трех уступов, рассеченных белой полосой водопада. Левый был почти отвесным, его усеивали мшистые островки растительности, среди них чернели входы в забои, под которыми приткнулись площадки из бревен.
Между этим склоном и уступами протянулись три пологие арки – знаменитые мосты Инкермана.
Они находились точно друг над другом. Расстояние между мостами было такое, что там спокойно мог пройти транспортный дирижабль, главное, не зацепить толстые электрокабели, провисавшие под арками. Кабели соединяли шахты в отвесном склоне и гудящие на уступах рядом с водопадом турбины‑генераторы.
Со дна ущелья поднимались белые столбы пара – десятки, если не сотни гейзеров били там.
– Это и есть кварталы Инкермана? – Я показал на усеянные крошечными постройками уступы. – Три квартала, правильно?
Лада кивнула.
С возвращением в ущелье она переменилась, стала неразговорчивой, да и смотрела на меня иначе. Казалось, девушка о чем‑то напряженно раздумывала.
Самым удивительным в открывшейся взгляду картине было сооружение далеко за водопадом, висящее прямо над ущельем. Поначалу казалось, что тяжелая конструкция парит в воздухе благодаря силе восходящих горячих потоков, но потом ветер разогнал серую дымку, обнажив громадный скальный выступ, наискось выпиравший из правого, населенного склона. На конце кривой скалы и стоял завод по добыче чензира, который гетманы выцеживали из воды в меловых бассейнах. Больше на Крыме никто не умел добывать чензир, потому‑то жители ущелья так богаты. Инкерман – самый сильный клан на Крыме и, в конце концов, может подчинить себе всю гору. Кочевые племена слишком малы и плохо вооружены, многочисленные банды, рыщущие по равнинам, никогда не объединятся, а в Херсон‑Граде даже нет своего войска, только ополчение, которое созывают при необходимости. До сих пор такой необходимостью становились редкие атаки банд или больших стай панцирных волков, но не крупная война. Против Инкермана херсонцам не выстоять.
Хотя ведь были с Мирой омеговцы. Откуда взялись солдаты‑наемники в окружении моей сестры?
Ветер нес эвакуатор над ущельем, и я достал оптическую трубу.
Основание завода лежало на железных сваях, рядами забитых в скалу. На сваях – плиты перекрытия, а на тех галереи из вертикальных балок, между которыми стоит оборудование. К заводу под острым углом примыкала рельсовая ветка, вверх по ней катились вагонетки, заполненные размельченной в каменоломнях породой. С конца ветки они попадали на эстакаду, полумесяцем опоясывающую завод, пробегали по ней и ныряли в широкую трубу, которая насквозь пронизывала галереи. Примерно посередине к трубе было подвешено здоровенное железное корыто – бункер, из днища которого выходили три желоба.
Я подался вперед, поставив локти на бортик. Стенки бункера ритмично вздрагивали каждый раз, когда очередная вагонетка ныряла в трубу, протянувшуюся сквозь лес балок. Вместе с водой измельченная порода лилась по желобам в меловые бассейны между сваями под основанием завода. Вдоль бассейнов сновали люди, длинными шестами тыкали в мутную воду – наверно, прочищали дренажную систему, которую забивала щебенка. Похоже, трубы прячутся прямо в скале, по ним вода отводится на одно ущелья, там часть стекает в подземную речку, а часть уходит в гейзеры, возвращаясь в виде пара, которым гетманы отапливают свои жилища с наступлением холодных сезонов. Цикл, наверное, длится несколько дней, потом бассейны осушают и собирают накопившийся в нем чензир, который отделился от породы под действием воды.
Опустив трубу, я покосился на Ладу. Девушка с гордостью рассматривала ущелье и завод на скале – да, гетманам надо отдать должное, на Крыме больше никому не под силу создать такое. Сколько лет у них ушло на то, чтобы все это построить и организовать? И сколько рабов погибло на строительстве? Без рабского труда Дома никогда бы не стали сильнейшим кланом горы Крым. Напасть на них вряд ли кто осмелится, армия Инкермана самая крупная. Наверняка в Раде это давно поняли и не прочь завладеть Крымом, сделав кочевников, фермеров и херсонцев рабами. Выходит, я хотел взорвать Раду, чтобы спасти Херсон‑Град? Устроить в ущелье гражданскую войну, ослабить гетманов и напасть на них? Вот потому‑то омеговцы и появились в окружении Миры – мы наняли их для будущей схватки с гетманами.
Я еще раз осмотрел завод. От дальнего края вниз полого сбегала вторая рельсовая ветка, по которой на дно ущелья скатывались пустые вагонетки. Внизу она круто поворачивала возле огромной серой горы щебня, над которой высилась стрела рокочущего двигателем экскаватора. На конце ее вращалось колесо, издали напоминающее зубастую шестерню. Ковши‑зубья на колесе черпали щебенку, опрокидывались над бункером в форме конуса, висевшим на сваях горловиной к эстакаде, по которой катили вагонетки. Они заполнялись щебнем и, разгоняясь, уезжали вверх. По насыпи, урча моторами и плюясь белыми клубами, ползали два трактора, сгребали к шестерне породу, которую подвозили грузовые самоходы, выезжавшие на дно ущелья с включенными фарами из пролома в отвесном склоне.
Рокот, грохот и дребезжание становились все громче.
– А где встречающие? – спросил я, поворачиваясь к жилым кварталам Инкермана, потянувшимся справа от эвакуатора. Они были так близко, что пришлось опустить трубу.
Лада показала в другую сторону:
– Не туда смотришь. Вон.
По длинным вертикальным штангам, прилипшим к левому склону, вверх ползла платформа с низким ограждением. На платформе стояли вооруженные гетманы… много гетманов.
Эвакуатор приближался к мостам. Скоро мы пролетим над верхним, а подъемник с гетманами уже миновал средний, и я понял: они перехватят нас, добравшись до последней арки. Мы пройдем над их головами, и гетманы смогут зацепить корзину баграми.
– Где швартуются небоходы? – спросил я.
– Стрелу видишь? Позади завода.
Я прищурился. Из марева, клубившегося над кривой скалой, выступала тонкая, как игла, мачта.
– Что‑то не видно там «Каботажника». Хотя Чак ведь стравил весь газ, когда кочевники продырявили емкость.
– Значит, свою машину он поставил на площадке под стрелой, – пояснила Лада. – Там можно и баллон заправить.
Платформа с гетманами замедлила ход, приближаясь к бревенчатой площадке, в которую упирался мост.
– Как вообще устроен Инкерман? – спросил я, прикидывая, на какой высоте корзина пролетит над аркой.
Лада молчала. Гетманы на платформе засуетились, готовясь выбраться на площадку, и я повернулся к девушке. Она в упор смотрела на меня, кусая губу.
– Что?
Приняв какое‑то решение, Лада переступила с ноги на ногу и пристукнула кулаком по борту.
– Ну хорошо, я помогу тебе. Я чувствую себя предательницей из‑за этого… В общем, в двух верхних кварталах живут горожане.
– Те дома из красного гранита на самом верху – военные казармы?
– Да. Ниже – мастерские, рабочий квартал. Третий, самый нижний – квартал рабов, которые в пещерах добывают породу. Их бараки отсюда не увидишь, мешает пар от гейзеров. Остальные рабы живут прямо в шахтах.
Гетманы уже спешили по верхней арке, приближаясь к месту, над которым вскоре должен пройти эвакуатор.
– Сколько дорог ведет из ущелья на равнину? – спросил я.
– Две, одну мы уже пролетели. Вторая за заводом, но она проходит через глубокую трещину, в том месте построили разводной мост. Если надо, его могут быстро поднять и отрезать тот путь.
– Но обычно мост опущен?
– Да. Хотя его охраняют.
Я кивнул.
– Ладно, теперь отойди.
Лада попятилась на середину корзины, а я подергал один из тросов. Сунув нож в зубы, перекинул ногу через борт, подтянулся, схватившись за другой трос, встал на край корзины (шары оказались прямо над головой), ожидая, когда эвакуатор подлетит к первому мосту.
Гудящее, лязгающее, пышущее паром Инкерманское ущелье медленно тянулось под нами. Арка приближалась. Гетманы достигли ее середины, раздалась команда, и они стали растягиваться цепью.
Над ущельем, пискляво голося, пронеслась стая белуш.
Все гетманы, кроме одного, молодого, с золоченой бляхой на тюрбане, стоявшего в центре, подняли ружья и прицелились в нас.
– У меня Лада Приор! – крикнул я. Повернув голову, шепнул девушке: – Скажи, чтобы не стреляли. Я не трону тебя, но нам надо выиграть время.
– Старшина! – закричала Лада. – Ефим! Мы…
– Предательница! – крикнул молодой гетман. В голосе его были злость и обида. – Якуб Гантар прислал сообщение по радио. Мы все знаем!
Я прошептал:
– Держись за борта, а лучше присядь.
Старшина выхватил саблю и рубанул воздух.
– Вы с Лонгином предали Инкерман!
– Что ты говоришь?! – возмутилась Лада. – Воевода…
– Держись! – я полоснул ножом по шару над головой.
Пронзительно зашипел вырвавшийся на свободу газ, меня обдало пахучей густой волной: запах тины, гнилой воды, плесени. Что это небоходы закачивают в свои химические патроны?
Эвакуатор пошел вниз. Грохнул выстрел, над головой хлопнуло, и я спрыгнул в корзину, спиной прижав Ладу к борту.
– Не стрелять! – выкрикнул Ефим, и эхо подхватило его голос.
Лада заворочалась, отталкивая меня. Шипел газ, эвакуатор наклонно падал, проваливаясь под мост.
– Трое здесь, остальные за мной! – долетело сверху.
Надвинулся второй мост, и я крикнул:
– Осторожно!
Корзина врезалась в него чуть ниже ограждения, качнувшись, очутилась под аркой. Оболочка единственного целого шара заскребла по перилам. Падение неожиданно прекратилось, и у меня подогнулись колени. Над головой захрустело, корзина накренилась, я увидел натянутые электрокабели, склон и казарму из красного гранита. По мосту прямо над нами забухали сапоги гетманов. Лада что‑то закричала в ухо. Корзина качнулась сильнее, раздался треск, и мир рванул вверх.
– Держись!
Мы падали. Кое‑как повернувшись, я одной рукой вцепился в борт, а другой обхватил девушку. Корзина легла набок, по голове хлестнули тросы, за которыми в воздухе извивались оболочки шаров – лишенные газа, похожие на длинные серые языки. Нижний мост стал тонкой линией на фоне неба, все вокруг заволокла теплая дымка, и корзина рухнула в воду.
Нам повезло – эвакуатор упал в одну из заводей на дне ущелья. Я выпрямился, помог встать Ладе. Вода, проникая внутрь сквозь трещину, уже дошла до колен. Когда мы встали, корзина сильно накренилась – теплая волна хлынула через борт.
Схватив Ладу за руку, я оттолкнулся ногами и нырнул. Теперь главным для нас было отплыть подальше до того, как гетманы очутятся здесь.

* * *

Вокруг клубился пар, громко клокотали гейзеры.
– Нож потерял. Ты как? – Я шагнул на каменистый берег, и Лада выбралась следом. Закашлялась, отвернулась от меня.
Пытаясь сообразить, откуда мы прилетели в ущелье и где завод, я осмотрелся. Ни склона, ни неба, ни даже темной полоски нижнего моста над головой – ничего не видно. Что теперь делать? Надо найти дорогу, ведущую на равнину, через которую пролегло Инкерманское ущелье, и валить отсюда.
Я стащил рубаху, выжал. Лада кашляла, встав спиной ко мне. Платок она утопила, рубашка прилипла к телу, косы расплелись. Девушка напоминала мокрую, несчастную гонзу, только что выбравшуюся на берег из бурной горной речки.
– В какой стороне завод?
Вместо ответа она икнула и помотала головой.
Слева долетело взрыкивание мотора, и туман на мгновение озарился светом. Наверное, грузовик выехал из пещеры, где измельчают породу. Или, наоборот, вернулся в нее.
– Как быстро гетманы будут здесь? Подъемник может спуститься на дно ущелья?
– Не знаю, – она снова икнула. – Никогда не была внизу.
Через голову я надел рубаху.
– Выжми одежду и догоняй. Только побыстрее.
Вскоре я очутился перед длинным каменным выступом в человеческий рост, который перпендикулярно шел от склона. Залез на него, лег и осторожно выглянул. Туман впереди был не очень плотным, я увидел усыпанную гравием площадку. В отвесном склоне слева темнел вход пещеры, его охраняли два гетмана с берданками. Они зажали приклады под мышками, положив оружие на локтевые сгибы, один курил трубку.
Нарастающий гул мотора донесся из пещеры. За спиной раздалось:
– Марк!
Жестом я заставил замолчать идущую вдоль берега заводи Ладу. Взял лежащий рядом камень, затаив дыхание, снова приподнял голову.
Гетманы стояли в прежних позах, только курильщик теперь выбивал трубку о скалу.
Из пещеры выкатил грузовик, повернул у самой воды и поехал прочь, покачиваясь на камнях. Необычная машина: кабина спереди плоская, будто обрубленная, за ней торчит труба, пышущая белым паром, задняя стенка сильно скошена вовнутрь, борта из рифленого железа. Высокие, где‑то мне по грудь, колеса – по четыре с каждой стороны.
Я сполз с выступа.
– Что там? – шепотом спросила Лада, останавливаясь рядом.
– Пещера, откуда породу берут.
– И что мы будем делать?
Я подбросил камень на ладони.
– Перелезь и сядь под этим выступом с той стороны. Притворись, что тебе плохо.
– Это зачем? – удивилась она.
– Надо вырубить охранников. А как еще? У меня нет оружия.
Она молча полезла наверх, и я последовал за ней. Улегшись на выступе, Лада стала рассматривать гетманов.
– У них ружья.
– Да. Но в тебя они стрелять не станут. Послушай…
Я взял ее за плечи и, когда девушка повернула голову, притянул ближе к себе.
– Почему ты мне помогаешь? – шепотом спросил я, почти касаясь губами ее лба.
– Ты же слышал: гетманы решили, что я предательница, – прошептала в ответ Лада. – Меня убьют, если…
Я покачал головой.
– Сразу стрелять не станут, а потом ты можешь все объяснить Раде. Хотя бы попытаться. Но помогая мне дальше, ты ставишь себя в положение, когда убедительно объяснить что‑то становится все сложнее. Так почему?
Она оттолкнула меня и, закусив губу, стала сползать с выступа.

Глава 8

Я забрал у Лады берданку и сунул ей чекмень, который снял с оглушенного гетмана.
– Отдай! – От злости она топнула ногой, будто рассерженный ребенок.
И опустилась на гравий, схватившись за раненую ступню.
– Одевайся, – бросил я, стаскивая шаровары с охранника, которого, спрыгнув с каменного уступа, вырубил ударом в затылок. Другой мог выстрелить в меня – он успел отскочить, вскинув ружье. Но забыл про девушку. Лада стукнула его камнем в висок, и гетман свалился ничком в двух шагах от выступа.
Кинув ей шаровары, я крикнул: «Торопись!» – и принялся за сапоги гетмана, поглядывая на вход в пещеру.
Вдалеке рокотали тракторы, слышалось низкое гудение экскаватора. Я поставил сапоги перед Ладой. Она уже натянула шаровары и теперь застегивала чекмень.
– Их одежда неприятно пахнет! – Девушка брезгливо поглядела на сапоги. – А они мне велики.
– Тогда ходи голой.
Нахлобучив ей на голову тюрбан гетмана, я шагнул к тому, который лежал ничком. Когда перевернул его, раздался слабый стон. Лицо охранника было в крови.
Переодевшись, начал связывать их. Из пещеры донеслось взрыкивание мотора, и я поднял голову.
– Сюда едет грузовик, – сказала Лада.
Она поправила тюрбан, спрятала под него волосы. В синем чекмене с чужого плеча, мешковатых шароварах и больших сапогах девушка снова стала похожа на мальчишку, нацепившего одежду своего отца, чтобы казаться взрослее.
– Отдай ружье, – хмуро потребовала она.
Я глянул в пещеру, на склон и кинул ей берданку. Плохо дело: гетманов перетаскивать за выступ уже поздно, а обыскать их я не успел.
Звук мотора стал громче. Прыгнув к Ладе, я оттолкнул ее к скале, а сам остановился посреди колеи, которую накатали машины.
Высокие своды пещеры озарились светом, и показался грузовик. Фары ослепили – он ехал прямо на меня. Я поднял руку, удерживая ружье на локтевом сгибе, зажимая приклад под мышкой. Фары надвинулись, заскрежетали тормоза, рыкнул мотор, и машина выкатилась из пещеры. Качнувшись, остановилась в шаге от меня. Я обошел кабину, перехватив берданку за цевье, запрыгнул на подножку и распахнул дверцу.
Щуплый черноусый водитель уставился на меня.
– Ты кто?
Удар прикладом опрокинулся его на соседнее сиденье, но водитель успел надавить педаль газа.
Грузовик дернулся, я схватился за скобу на стенке кабины. Дверца больно стукнула по плечу, и ружье вылетело из рук.
Машина, въехав передними колесами в заводь, остановилась, дверца распахнулась сама собой. Повернувшись на сиденье, водитель взмахнул монтировкой.
Я перехватил его руку, дернул на себя и врезал лбом по носу. Вырвав монтировку, залепил ему железкой в острый подбородок. Водитель снова упал на соседнее сиденье. Дверца с той стороны раскрылась, и в кабину сунулась Лада. Я скинул гетмана на пол кабины, крикнув:
– Ноги убери с педалей!
Лада уселась, ткнув стволом ему в щеку, захлопнула дверцу.
– Держи его на мушке, – велел я, сунув монтировку между сиденьями.
– Ты сможешь управлять этой машиной? – спросила девушка, тяжело дыша.
Я окинул взглядом приборную панель. Под рулем три круглых углубления, затянутые пленкой, в них подрагивают стрелки, рядом горят красные лампочки. Справа от сиденья пара рычагов. Должно быть, длинный передачи включает, а короткий, с двумя пластинами на конце и пружинкой между ними, – стояночный тормоз. Педалей под ногами три, только левая какая‑то маленькая и торчит почти на высоте колена, будто для Чака сделана.
Высунувшись из машины, я посмотрел назад, снова сел и захлопнул дверцу. Сдвинул пластины на коротком рычаге, толкнул его вперед. И вздрогнул от пронзительного свиста, ударившего по ушам. Гетман под ногами дернулся. Я отпустил рычаг.
Лада, тряхнув головой, покосилась на меня.
– Что это было? Я чуть не выстрелила!
Ствол берданки по‑прежнему упирался в щеку водителя. Я легко пнул его.
– Что за рычаг?
– Так… – он захлопал глазами, – это ж сигналить.
– А с тормоза как снять? И чем скорость включать?
– Длинный – тормоз, – водитель глядел на Ладу, которая держала палец на курке. – Вперед толкнуть, потом скорость… под рулем переключатель есть.
Наклонившись к рулевому колесу, я нащупал короткий штырек под ним.
– Вниз дави и трогайся, автомат сам все сделает, – продолжал гетман.
– Автомат? А третья педаль зачем? Как на нейтрал перейти?
– Третья – чтобы груз ссыпать. А в нейтрале мотор сейчас стоит, если…
– Все, понял, – перебил я, толкнул длинный рычаг локтем и щелкнул переключателем под рулем.
Обе красные лампочки на приборной панели погасли.
– Поехали! – Я утопил газ в пол, выкручивая руль.
Вырулив на колею, убрал ногу с педали, заставив грузовик катиться по инерции какое‑то время, потом слегка притопил – двигатель загудел, и машина набрала ход.
– Куда щебенку возите? Эй, тебя спрашиваю!
Глазки гетмана забегали.
– Тут недалече… Туман развеется, и гору станет видно. На ней экскаватор.
– Что ты задумал? – спросила Лада.
Не отпуская руль, я наклонился к ней и тихо сказал:
– Залезем на эстакаду, заберемся в вагонетку и наверх поедем.
– Ты ненормальный! – воскликнула она.
Я не ответил, притормозив, ударил по левой педали. Сзади завыли приводы, кабина приподнялась, потом раздался громкий шорох гравия, и грузовик опустился на передние колеса, продолжая катиться вперед. Я снова надавил левую педаль – он качнулся, вздрогнул, когда захлопнулась задняя стенка, – и мы поехали быстрей.
– Зачем ты высыпал груз?
– А как думаешь? На гору будет легче въехать. Держись крепче, и когда скажу, прыгай.
Грузовик набрал скорость. В ногах у Лады испуганно заворочался водитель, девушка стукнула его стволом по скуле.
Туман, окутывающий дно ущелья, стал реже. Мы разминулись с грузовиком, возвращавшимся к пещере. Я махнул водителю рукой, он высунулся из кабины, провожая нас удивленным взглядом. Впереди выросла гора щебня с экскаватором на склоне. Шестерня на конце круто задранной стрелы вращалась, зачерпывая ковшами породу и ссыпая ее в бункер на сваях, к которому сбоку была приварена площадка, где стояли полуголые люди в ошейниках. По эстакаде под бункером проезжали вагонетки, порода валилась в них через горловину.
В паровом тракторе с открытой кабиной, разгребавшем свежую кучу щебня под склоном, сидел гетман в шлеме и черных очках с выпуклыми стеклами. Рядом разворачивался грузовик. Второго трактора не было видно, наверное, ползал где‑то за горой.
Я приоткрыл дверцу. Крикнул Ладе, чтобы приготовилась, и монтировкой заклинил педаль газа. Наш водитель что‑то завопил, но рев двигателя заглушил крик.
Склон надвинулся. Тракторист, бросив рычаги, вскочил, замахал нам руками.
По днищу замолотили камни. Мы проехали мимо экскаватора, выкатились на вершину. Я едва успел крутануть руль, чтобы не столкнуться со вторым трактором, сгребавшим щебенку к гигантской шестерне. Кабина накренилась, грузовик заскользил влево.
– Прыгай! – крикнул я и выскочил из кабины.
Упав на живот, до крови прикусив губу, кое‑как поднялся. Правое колено прострелила боль, заныло в боку.
Грузовик перевернулся на левый борт и, съехав со склона, ударился кузовом в сваи, на которых держался бункер. Они прогнулись, бункер накренился вместе с приваренной к нему площадкой. С нее спрыгнули несколько рабов и побежали вниз по склону, подальше от грузовика. Экскаватор продолжал работать, и посыпавшаяся мимо бункера порода завалила размахивающего руками надзирателя. Вверх по эстакаде пошли пустые вагонетки.
– Лада!
Кривясь от боли в колене, я дохромал до лежащей на склоне девушки.
– Эй!
Она с трудом встала на четвереньки, помотала головой.
– Поднимайся! Идти можешь? – Подобрав торчащую из щебня берданку, я бросил взгляд на перевернутый грузовик.
Черноусый водитель выбрался из кабины, спрыгнул на склон и, шатаясь, побрел прочь, держась за окровавленную голову.
Лада ухватила меня за локоть, я помог ей подняться.
– Нам наверх!
Двигатель экскаватора смолк, стрела качнулась. Шестерня, щелкнув огромным подшипником и копнув щебень нижним ковшом, остановилась. Тракторы тоже затихли, водители из кабин исчезли. Стало очень тихо, только за спиной, стуча колесами по эстакаде, ползли вагонетки.
Со стороны пещеры к горе бежали гетманы во главе с Ефимом, молодой старшина размахивал саблей и кричал.
Я взял Ладу за руку, прихрамывая, потащил к грузовику.
Когда мы влезли на кабину и побежали дальше к площадке по искореженной лестнице, гетманы, достигнув склона, стали взбираться к нам, съезжая по гравию.
– Стоять! – прокричал Ефим.
Накренившийся бункер навис над головой. По рельсам в двух шагах от нас медленно проползла вагонетка.
– Лезем в следующую, – сказал я.
– Нет, подожди! – Лада дернула меня за рукав, когда я собрался поставить ногу на рельс. – Нельзя, они под током!
Я выругался. Ну конечно, иначе как вагонетки вообще будут ездить?
– Старшина может отсюда обесточить ветку? – Я встал на краю площадки. К нам приближалась следующая вагонетка.
– Не знаю.
Бросив берданку в чугунную люльку, я схватился за борт, сделал несколько шагов по ходу движения и запрыгнул внутрь. Протянул руку Ладе:
– Держись.
Девушка побежала вдоль рельсов, я поймал ее кисть. Над головой прополз бункер. Край площадки был уже близко.
– Руку!
Снизу застучали выстрелы. Пули звонко рикошетили от емкости, ударялись в эстакаду.
Я схватил Ладу за вторую руку, и тут площадка закончилась. Пришлось перегнуться через борт. Девушка повисла над проносящимся внизу каменистым дном ущелья. Вагонетка стала набирать скорость, камни под эстакадой сменились бурлящим потоком.
Глянув вниз, Лада вскинула голову, зажмурилась и что‑то сказала, но шум ветра заглушил голос. Мы приближались к повороту, за которым ветка круто поднималась к заводу.
– Эй! – крикнул я. – Сейчас повернем, дальше вверх поедем! Я вытащу тебя. Только не коснись рельса. Кивни, если поняла!
Она кивнула. Вагонетка накренилась влево, достигнув поворота, Ладу прижало к покатой стенке, и я рванул девушку на себя.
Она перебросила одну ногу через борт. Под днищем скрежетнуло, я схватил Ладу за плечо и втащил внутрь. Мы присели на дно, тяжело дыша.
Вагонетка быстро катила по рельсам, белая полоса водопада осталась далеко справа. Потянулся рабочий квартал, потом жилой. На уступе возле ограждения собралась толпа, но глядели люди не в нашу сторону, а вверх. Некоторые махали руками.
– Что там? – я поднял голову.
Высоко над ущельем среди редких облаков плыл огромный тусклый круг с неровными краями. Платформа! Это же платформа, одна из тех, что иногда проплывают над горой Крым!
В следующий миг она заслонила солнце, и стало темнее.
– Как низко летит! – сказала Лада за моей спиной.
Потом все смолкло, и темная волна накрыла меня. Мир качнулся, уплыл куда‑то… весь, кроме платформы в небе. Только теперь она летела не над Инкерманским ущельем.
Я уже не сидел в вагонетке – распластался на каменной глыбе, выставив голову за край. Тень от платформы легла на склон внизу, где в пятне некроза, далеко выступая из дыры между камней, застыл древний дирижабль. Таких я никогда не видел. Черный продолговатый корпус зарылся носом в склон, выпятив в небо широкий киль с воздушным винтом размером с гондолу «Каботажника». По сторонам от киля торчали горизонтальные рули. Гондолу видно было плохо, но казалось, она составляет с газовой емкостью единое целое.
Стояла ночь. Платформа зависла низко над землей, в днище ее что‑то сдвинулось, и мерцающий луч протянулся книзу, накрыв ущелье с пятном некроза и дирижаблем. Я вытянул шею, чтобы видеть лучше…
Внизу грохнул выстрел. Меня толкнули в спину, и все померкло.
Я сидел в вагонетке, держась за голову и уставившись в чугунную стенку. Снова раздался выстрел, пуля ударила в рельс под вагонеткой.
– Кто в нас стреляет? – хрипло спросил я, потирая виски.
– Это Ефим следом едет.
Девушка сжалась на дне, обхватив колени. За нами катили три пустые вагонетки, в четвертой находились старшина и несколько гетманов. Толпа людей осталась позади, платформа в вышине медленно улетала, тень ее скользила по заводу, к которому ехала вагонетка.
Схватив берданку, я переломил стволы и увидел блестящие капсюли патронов. Нагнувшись к Ладе, положил руку ей на плечо. Она вскинула голову, попыталась отстраниться, но в узкой вагонетке это было сложно сделать, и девушка дернула плечом, сбросив мою ладонь.
– Почему ты помогаешь мне?
Она смотрела на меня, покусывая губу.
– У нас мало времени. Почему ты помогаешь мне?
– Хочу спасти брата. Неужели непонятно? Только ты это можешь. Ты же управитель Херсон‑Града! Ты единственный, кто может его освободить.
Под днищем снова заскрежетало, и люлька дрогнула. Мы катились по эстакаде, приближаясь к заводской галерее. Там, где рельсы подходили к основанию завода, путь раздваивался, одна ветка ныряла в трубу между балками нижних галерей, другая опоясывала его. На развилке стоял железный шкаф, смахивающий на трансформатор, от рельсов к нему тянулись провода.
Я поднял ружье, прицелился и выстрелил из обоих стволов. Из шкафа повалил дым, ржавые стенки затряслись, посыпались искры из щелей.
Вагонетка мчалась дальше, приближаясь к галереям.
– Не вышло… – начал я.
Раздался хлопок. Шкаф дрогнул, с него сорвало дверцу… и вагонетка с гетманами, как раз выскочившая на эстакаду, свернула на другую ветку.
Расплющь вас всех платформа! Я‑то думал, вагонетки встанут, но этот шкаф, оказывается, управлял стрелкой.
Хорошо хоть скорость упала, когда мы покатили вдоль галереи. Ефим выкрикнул что‑то, взмахнул саблей и исчез за поворотом.
Теперь его вагонетка удалялась от нас, и я выпрямился.
– Вылезаем.
– Зачем?
– А зачем нам туда? – Я мотнул головой в сторону трубы, куда сворачивали вагонетки, идущие впереди, и перемахнул на длинную железную площадку боковой галереи.
Лада попыталась перелезть через высокий бортик. Догнав вагонетку, я схватил ее за руку.
– Прыгай!
Она так и сделала, я подхватил девушку и поставил на ноги.
Людей между балками видно не было, зато хватало всяких щелкающих, тарахтящих и гудящих механизмов.
– Надо прятаться.
Мы отбежали в глубь галереи, к генератору, возле которого на козлах лежала цистерна. К ней тянулись кабели и гибкие шланги, за железными стенками булькало, в местах креплений шлангов иногда посвистывало, наружу вырывались струйки пара. За цистерной была вертикальная лестница, дальше сквозь лес балок виднелась пронизывающая все основание завода толстая ребристая труба, в которую въезжали вагонетки. Солнце ярко светило в небе, было жарко и душно. Наши шаги отдавались гулким эхом.
– На заводе много людей? – спросил я. – Ты вообще бывала здесь раньше?
– Пару раз, с отцом. Нет, не много. Рабы внизу, у бассейнов, а тут только механики появляются, которые посменно дежурят.
– А охрана?
– Внизу есть, рабов стерегут, обычно двое или трое, не больше. Ну, еще на уступе возле моста, который ведет в рабочий квартал, всегда хотя бы один человек стоит.
– Нам надо наверх, – решил я, подходя к лестнице. Она ныряла в решетчатый колодец, тянувшийся, возможно, до самого верхнего заводского уровня.
Поплевав на ладони, я сказал Ладе: «Давай за мной», – и полез.

* * *

Вдалеке по правому склону ущелья вверх желтой лентой убегала дорога – моя цель, путь из Инкермана.
– Что там? – донеслось снизу.
– Не шуми.
Высунувшись из колодца, я разглядывал ровную крышу из бетонных плит. В некоторых местах темнели круглые отверстия наподобие того, из которого торчала моя голова.
– Крыша, – поправив тюрбан, сказал я Ладе. – Пустая. Мачту для швартовки дирижаблей вижу. Она снизу, то ли из этой скалы, на которой завод, то ли из склона торчит. И шумит там что‑то, вроде куча моторов работает.
От крыши к середине мачты, обтянутой парусиновой тканью, тянулся аккуратный мостик‑радуга с навесом и ограждением.
– Что еще? – спросила Лада.
– Мостик с крыши к мачте идет. – Я отодвинулся, прижавшись спиной к стенке колодца. – По нему и уйдем. По мачте спустимся и…
– Правильно, – согласилась она.
– Только я ее основания отсюда не вижу. Надо сначала понять, что под ней. Поднимайся.
Выбравшись наружу, я побежал в сторону мостка, и Лада последовала за мной. Перепрыгнув через пару колодцев, остановился на краю крыши, и взгляду открылась ровная площадка, а дальше – склон.
– Что это? – спросил я.
На площадке рядами выстроились грузовики с высокими бортами и брезентовыми тентами. За грузовиками стояли необычные трехколесные машины, чем‑то похожие на мотоциклы, у некоторых сзади была приварена квадратная решетка с треногой и пулеметом. Быстрые, должно быть, машинки, маневренные и устойчивые. Вон какие колеса широкие. И груз они на прицеп наверняка могут взять, легкую цистерну с горючим или тележку с провизией и патронами. Еще дальше, возле дороги, ведущей из ущелья, рыжим пятном маячил автобус Чака, стоящий между двух длинных приземистых строений, похожих на склады.
Рычали моторы, из выхлопных труб валил дым, вокруг машин суетились гетманы. Очень много гетманов.
– Да их тут целая армия, – сказал я.
– Это мотовозы, – пояснила Лада.
Окинув взглядом всю эту картину, я заключил:
– В общем, гетманы собираются войной на Херсон‑Град. Плохо. Но все равно нам надо вниз, как еще из ущелья выбраться? С той стороны площадки людей возле машин почти нет, идем туда.

* * *

Оглушительно взревел двигатель. В нос ударил едкий запах солярного выхлопа, и я задержал дыхание.
Лежащая рядом Лада что‑то сказала. Над нами взрыкивал мотор, выплевывая из выхлопной трубы едкие клубы дыма.
Перевернувшись на другой бок, я увидел колеса соседнего грузовика. За ним стоял еще один, а дальше был край площадки и склон.
Двигатель смолк. Раздались голоса, потом удаляющиеся шаги.
– До мачты отсюда недалеко, – прошептал я и, перевернувшись на спину, осмотрел днище грузовика.
Вверху была заляпанная грязью сварная рама, наискось к заднему мосту шел карданный вал, выше – дощатое дно кузова. Слева от рамы двигателя висел бензобак, справа какой‑то ящик, наверно, для инструментов.
Снова послышались шаги, и я опять улегся на живот. К грузовику приближались двое, один сказал:
– Гоняют туда‑сюда, чего старшине неймется?
Второй, прокашлявшись, сипло ответил:
– Та не поймешь их, сначала грят, что повезем людёв, теперя – ящики с патронами.
Гетманы разошлись по разные стороны кабины, и первый добавил громко, открывая дверцу:
– Слыхал, дочка Лонгина – предательница?
Лада рядом заерзала, я схватил ее за плечо, прижал к земле.
– Да нам‑то чё? – откликнулся другой. – Все одно на Херсон‑Град идем. Патронами токмо загрузимся… Эх, не ко времени оно мне! Я рабыню купил, девку молодую с самого Моста. Стока копил на нее… Сноровистая, поцарапала, слышь, пришлося побить, так вроде присмирела. Я думал этой ночью… а теперя бери и уезжай! Ладно, поперли на склады.
Возле колеса упал свернутый из желтого листа окурок, запахло крепким табаком. Гетман растер окурок по бетону и полез на подножку.
– Заводи, что ль.
Хлопнули дверцы. Я снова перевернулся на спину, толкнув Ладу локтем, прошептал: «Быстро к раме привязывайся!» – и стал расстегивать чекмень. Обвязав рукавами продольную штангу, обхватил ее руками и ногами. Заработал мотор, машина качнулась. Лада повисла рядом, и мотовоз поехал.
Придвинувшись ко мне, она громко прошептала:
– Склады – это, наверное, те два длинных дома, между которыми стоит машина карлика. Но у него баллон спущен, только гондола на колесах, видел?
Я качнул головой.
Мотовоз проехал вдоль ряда грузовиков и свернул вправо. Разминувшись с большим отрядом гетманов, затормозил, водитель посигналил кому‑то и крикнул, высунувшись из кабины:
– Убирай катапульту! Проехать дай!
Притихший мотор опять зарычал, и грузовик медленно объехал необычную машину, которую толкали несколько гетманов. Кабины у нее не было, только сиденье и руль. Сзади платформа с низкими бортами, на ней железная рама, паровой котел, труба. Наискось вверх торчала длинная изогнутая штанга, по сторонам от нее были шестерни, толстая пружина и короб с рычагами.
Грузовик опять свернул и покатил вдоль каменной стены. Лицо Лады покраснело от напряжения, я и сам едва держался. Объехав длинное здание, машина остановилась. Заскрежетала передача, мотовоз задним ходом приблизился к закрытым железными воротам и встал почти впритык к створкам. Гетманы вылезли из кабины, хлопнули дверцы. Водитель сказал:
– Ну и где они? Чего старшина орал, склад же закрыт!
– Да не закрытое оно, – отозвался напарник. – Ты ж видал, засов не наброшен. В кости режутся, им на войну все одно не ехать.
Раздался писклявый голос:
– Эй, братишка!
Я едва не ахнул от неожиданности. Услышал легкий стук подошв, повернул голову – к грузовику, смешно подпрыгивая, подбежал Чак.
– Ключ на семнадцать дайте!
– Панцирный волк тебе братишка, – зло произнес водитель и сплюнул.
– Так чё, не дашь, что ли?
– Пошел к мутантам, кривоногий!
– А ты, мордатый, думаешь, чуб до шеи отпустил, так у тебя от того мозгов прибавилось? Я тебе правду скажу: вы, чубатые, безмозглые все совсем. У вас там пар один вместо мозгов, сечешь? Вам надо ущелье свое подорвать, а самим на дне стоять, чтоб вас всех камнями завалило – тогда бы на Крыме враз лучше стало, просторнее…
– Чё?! – заорал водитель, и рядом с кабиной возникли его ноги. – Я тебе ща башку… Отрублю к мутантам! Да я тебя…
Чак побежал прочь, мерзко хихикая. Вслед полетел камень, водитель сделал несколько шагов за карликом, но его окликнул напарник:
– Да брось ты его.
– Брось? Ты слышал, чё он сказал…
– Никуда он из ущелья не денется, вернемся – найдешь и открутишь башку. Идем уже.
Когда они, протиснувшись между стеной склада и задним бортом, ушли, Чак тихо вернулся к грузовику. Открыл ящик с инструментами сбоку от двигателя и стал копаться там, звякая железом и что‑то бормоча.
Я к этому моменту уже отвязался от рамы. Показав Ладе, чтобы молчала, прополз немного вперед, протянул руку, схватил карлика за ногу и дернул.
Он упал, заорав с перепугу, потом увидел меня и выдохнул ошарашенно:
– Ты…
– Вывези нас отсюда, – сказал я.
– Вас? Кого вас? Некроз мне в печень, да ты с какой дыры вылез, управила?! От это встречка! А это кто с тобой?
– Лада Приор.
– Ого, какую подружку себе подцепил! А у меня редуктор не пашет, понимаешь ли…
– Не тяни гонзу за хвост, Чак. Вывози нас.
– А ты не вякай на старших! – ответил он. – Меня из‑за вас в ущелье держат, между прочим!
– Ну так ты свалить отсюда хочешь или нет?
Он подергал серьгу в ухе и ответил:
– Хочу, ясно же, что хочу. Так, ладно, быстро ко мне на термоплан, там решим, кого, куда и как.
Гетманов поблизости не было. Выбравшись из‑под мотовоза, мы прошли за угол и оказались между двух складов, где стоял «Каботажник». Забравшись вслед за карликом внутрь, я присел на корточки под стеной возле двери. Лада встала рядом, отряхивая руки. Чак, раздвинув одну створку – второй не было, и я припомнил, что ее своим крюком вырвал кочевник, – быстро заговорил:
– Башку мне так и так гетманы срубят и «Каботажник» отнимут. Говорят, что дирижабль небоходов где‑то над ущельем сбили. А еще говорят, – он ткнул пальчиком в Ладу, – что ты на том дирижабле летела. Что ты изменница, предала отца, вот и…
– Заткнись! – бросила она. – Это ложь, и я не собираюсь ее слушать!
– Может, и вранье, – согласился Чак. – Мне‑то начхать, но гетманы вас ищут. Мимо «Каботажника» трижды проходили, внутрь заглядывали. А у меня газу нет, взлететь не можем, только ехать.
– Тогда выруливай на дорогу, – предложил я.
– Мне одному с редуктором не совладать. Я вылезу, под днище заберусь. – Он схватил гаечный ключ с лавки, протянул мне. – В корме лючок открыт, на кругляше чугунном гайка, мне застопорить ее надо, я вниз подлезу и покручу болт, а ты гайку держи ключом. Понял?
– Да.
Я взял ключ и выпрямился. Лада, шагнув к двери, загородила ее от Чака.
– Марк, его нельзя выпускать! Ты погляди на его рожу хитрую… Он позовет людей и таким способом откупится, сдав нас!
– Нет у нас другого выхода, – ответил я. – Что еще делать? Здесь сидеть, пока не найдут?
– Если б я вас сдать хотел, то еще пока мы сюда шли, шум бы поднял, – добавил Чак. – Так что не глупите, девушка.
Лада неохотно шагнула в сторону, карлик выставил наружу голову, огляделся и прыгнул на землю.
– Оставайся здесь, – сказал я Ладе и последовал за ним.
Я перевел дух, только когда мы затянули гайку и Чак, вернувшись в автобус, залез на водительское кресло. Перекинув рычаг, он сказал:
– А мост‑то разведен.
– Как? – Лада шагнула к лобовому окну. – Почему? Он же почти всегда…
– Да из‑за вас. – Карлик не казался особо расстроенным. – Я ж говорю: шухер по всему ущелью начался. Ну, ладно…
Он сдвинул две рукояти, щелкнул переключателем на приборной панели, поерзав на сидушке, сел прямо и оглянулся.
– Перепрыгнем? – спросил я.
– Угу. Топай на корму, управила. Рычаг какой тянуть, помнишь?
– Помню.
Я прошел в задний отсек, сдвинул койку и открыл нишу с рычагом. Когда затарахтел двигатель, в отсек заглянула Лада.
– Что вы хотите сделать?
– Сейчас узнаешь, – сказал я. – Лучше сядь там где‑то и крепко держись.
– Готов? – донеслось из кабины.
– Да!
– Как скажу, выпускай их!
Двигатель заурчал, и «Каботажник» покатил вперед, раскачиваясь на рессорах.
Распахнув ставенку над рычагом, я склонился к окну. Серая стена склада уползла назад, Чак вырулил на дорогу. В окошке показался каменистый склон ущелья.
Мотор загудел громче, и я обеими руками взялся за рычаг.
За спиной громко скрипнуло, в салон ворвался ветер. Выпустив рычаг, я прыгнул к двери, выглянул в средний отсек. Лада, до предела раздвинув створку, высовывалась из автобуса.
– Они опускают мост! – крикнула она, оглянувшись. – Чак!
– Вижу! – отозвался он из кабины. – Машина какая‑то навстречу едет. Может, так проскочим, без крыльев? А, управила? Иди пока назад, но без команды рычаг не тяни.
– Хорошо, – ответил я. – Только кричи погромче.
Я едва успел вернуться в кормовой отсек и присесть на корточки возле ниши, когда раздался отчаянный стон Лады:
– Отец! Отец!!!
Пришлось бежать обратно. Девушка по пояс высунулась наружу, ветер трепал ее волосы. Схватив Ладу за плечи, я оттащил ее в сторону и выглянул.
– Чё вы там орете?! – крикнул Чак из кабины.
Мимо прокатил черный от сажи грузовик. В кузове, держась за бобину с остатками кабеля, стоял воевода Лонгин и двое гетманов. Суровое лицо старика было в копоти, чекмень изодран, один рукав обгорел, второго вообще нет. Спутники воеводы выглядели не лучше.
– Останови! – закричала Лада. – Чак, останови!
Лонгин, увидев нас в дверях «Каботажника», прыгнул к кабине грузовика и забарабанил по крыше, поворачивая голову нам вслед.
– Поздно, девушка! – ответил Чак. – Нам теперь обратной дороги нет – мост разводят! А ты чего встал? Быстро рычаг тяни!
Я опять бросился в задний отсек, схватил ребристую рукоять и дернул. Вверху заскрежетало. Выглянув в окно, я убедился, что крылья вышли, и вернулся в салон, широко расставляя ноги на качающемся полу.
Мы неслись к мосту. Въезд на него перекрывал шлагбаум из сбитых досок, рядом стояла будка охранника с лебедкой на козлах у стены. Двое гетманов медленно, с натугой крутили длинную рукоять, поднимая ближнюю к нам секцию переправы.
– Держитесь! – прокричал Чак.
Я обнял Ладу за талию. С треском разлетелся шлагбаум, мелькнули изумленные лица часовых. «Каботажник» выкатился на мост. Проскрежетав бампером по наклонной секции, автобус подпрыгнул и будто завис над расселиной. Это длилось мгновение, потом он начал падать, кренясь на левый борт. Из будки на дорогу вылетел гетман, вскинул толстую длинную трубу. Густое облако порохового дыма окутало его. Из облака вырвалась огненная полоса.
– В кабину! – заорал я, схватил Ладу за руку и прыгнул к Чаку.
В автобус будто молния ударила – оглушительный грохот, вспышка… Взрывная волна тряхнула падающий на дорогу за расселиной «Каботажник», и я повалился на пол, отпустив девушку. По салону засвистели осколки, пробившие заднюю стенку. Лада вскрикнула. Ее развернуло спиной к двери со сдвинутой створкой.
Я пытался встать, хватаясь за стенку кабины. В ушах звенело, подернутый мутной пеленой мир качался. Прямо передо мной возникло лицо Лады, потом отодвинулось…
– На плече… – голос едва донесся сквозь звон в ушах. – У тебя… Но как же так?!
– Что? – выдохнул я, поднявшись.
– Шрама нет!
Я понял, что Лада стоит в дверях, на самом краю, держась одной рукой за сдвинутую створку, а другой сжимая гнутый конец железки, торчащий из ее левого плеча. Кровь тонкой струйкой сбегала по нему и капала на пол.
– Ты не Марк!
Отпустив дверцу, она показала на меня. Глаза девушки наполняли изумление и боль.
– Ты не Марк! – выкрикнула она. – Шрама нет!
«Каботажник» ударился передними колесами, взвизгнули покрышки, автобус закачался и вильнул.
Чак победно завопил.
– Лада! – Я прыгнул к двери, но было поздно. Девушку бросило назад, и она спиной вылетела в проем.

Часть вторая
Херсон‑Град

Глава 9

Присев под стеной «Каботажника», я сжал голову руками и зажмурился. Перед глазами стояло лицо Лады. Она была по‑настоящему изумлена и испугана в тот момент.
И она погибла – из‑за меня.
Или все же не погибла?
– Чак, ты слышал, что она сказала?
Карлик быстро вел автобус через пустынную местность, лежащую за Инкерманским ущельем, в сторону поросших зарослями холмов. На вершине одного стоял покосившийся дом без крыши, других построек вокруг видно не было.
– Ты слышал, Чак?
– Да уж слыхал, – ответил он наконец. – Только ни мутанта не разберу, что это может значить. Ошиблась, наверно, девка.
Ошиблась? Нет, я помнил ее взгляд, помнил, как она крикнула: «Ты не Марк! Шрама нет!»
– Нет, слишком она была удивлена. Если у хозяина Херсон‑Града здесь шрам, – я провел ладонью по груди, – то куда он делся? Шрамы не исчезают – ни с тела, ни с души.
Карлик не ответил. Солнце подобралось к зениту, было жарко. Автобус раскачивался на земляных горбах, гудел мотор, что‑то мелко дребезжало под полом. А я сидел под стеной, закрыв глаза, и пытался собрать воедино разбегающиеся мысли. Что теперь? Я – управитель Херсон‑Града или нет? Если все же управитель – мне надо ехать в свой город. Но если это неправда? Что вообще делать тогда? И почему Мира уверяла меня, что все именно так? Значит, хотела получить какую‑то выгоду из обмана. Хорошо, она могла подговорить Власа, и он врал вместе с ней, но ведь Авдей был искренен в своей ненависти ко мне. Меня узнали Якуб, воевода, да и сама Лада…
Что все это значит, в конце концов?!
А может, наплевать на все? Сказать Чаку, чтобы вез меня куда угодно, лишь бы подальше от Херсон‑Града и ущелья гетманов, спрятаться где‑то в глуши, заняться охотой или чем‑то другим, забыть и про Ладу Приор, и про Херсон‑Град?
Нет. Я буду постоянно думать о случившемся. Надо разобраться во всем сейчас.
– Чак, ты слышал что‑то про мою семью?
– Ну, про батю, Сида‑старшего, все слышали…
– А про мать?
– Про мать мало что говорили. Из кочевых она. Перед самой смертью Августа вернулась к своим. Причем вроде как не просто вернулась – сбежала из Херсон‑Града. А зачем, почему от сынка родного бежать? Не знаю.
– Когда я очнулся в лодке, за мной гнались кочевые. Может, это как‑то связано с моей матерью?
– Да я откель знаю?
– А как ты попал к гетманам?
– Ну, свернул туда, когда баба эта татуированная со своими ушла. Я в Инкермане баллоны наполняю иногда, гейзеры же там. В общем, прикатил как обычно, и тут вдруг – не выпускают меня! Решили, наверно, термоплан мой в войне против херсонцев использовать. Я навроде как свободно там по площадке ходить мог, да указ охранникам был даден, чтоб не выпускали меня из ущелья и газом не давали заправляться. Еще механикам сказали мне не помогать.
– Мы едем в Херсон‑Град?
Автобус достиг расселины между холмами, и стало темнее.
– А куда ж еще?
– Раньше ты там бывал?
– Ха! Я везде бывал. Чака везде знают, управила. Хотя, получается, ты теперь не управила у нас, да? Ладно, не важно. И на Корабле Чака знают, там я тоже швартуюсь, и в Арзамасе знают, и в Московии, и даже в Твердыне Киевской!
Мы проехали холмы, и впереди раскинулась пустошь, покрытая невысокими скалами, которые напоминали угловатые, плохо отесанные надгробные памятники.
– Кладбище, – сказал карлик. – Так это место называют.
Я выпрямился и прошелся вдоль стены, придерживаясь за нее. Чак, прищурившись, выглянул из кабины.
– Ну и рожа у тебя потерянная. Не знаешь, чё дальше делать? Короче, щас в Херсон‑Град надо пилить, все одно больше никуда не доедем. Горючки мало, «Каботажник» мой побитый весь. Нас любая банда кетчеров одолеет или еще кто наскочить может. Так что я в Херсон‑Град по‑любому, у меня там механик знакомый, я к нему так и так собирался, потому что должен он мне кой‑чего. А ты решай. Хотя ежели таки не управила ты – так что тебе там делать?
– Если брат Лады все еще жив, я хочу спасти его.
– Какой еще брат Лады? – объехав упавшую решетчатую вышку, лежащую верхушкой на скале, карлик снова оглянулся на меня.
– Сын воеводы Лонгина. Он в плену в Херсон‑Граде. Если еще жив…
– И ты его вызволить хочешь из самого Большого дома?
– Вызволить и во всем разобраться.
Чак почесал макушку, автобус качнулся, и он схватился за руль.
– Слушай, Мира твоя – змея подколодная. Про нее такое рассказывают… Почище, чем про самого управилу херсонского. Она когда‑то приказала ферму вместе с хозяевами, батраками, вместе с детишками сжечь, для чего‑то ей земля та понадобилась. А что они там с людями в подвалах Большого дома вытворяют! И ты к ним в лапы прямиком лезешь? Теперь, когда вроде как сомневаться стал, что ты управитель херсонский и брат ее? Не, ну ты псих совсем! На всю голову псих!
Он что‑то еще говорил, но слова едва доносились до меня. В голове гудело, и далекий голос монотонно выкрикивал: «Псих… Псих… Псих…» Подогнулись колени. Присев под стеной, я зажмурился и сжал голову руками. Накатила темная волна, накрыла меня с головой, закружила, понесла куда‑то. Я уже не сидел в «Каботажнике», а лежал на койке, пристегнутый ремнями, весь в крови, ссадинах и синяках. В наэлектризованных волосах проскакивали искры, рядом стоял старик в заношенной мешковатой хламиде, он держал два электрода: один загнут крюком и заострен, второй на конце расплющен. Провода от электродов тянулись к необычной машине под стеной.
Распахнулась дверь, в проеме возникло жуткое существо: красно‑коричневое лицо в слизистых буграх, трещинах и язвах, на голове пучки длинных светлых волос и проплешины цвета сырого мяса. Страшное создание было одето в просторную пижаму, длинные тонкие кисти, торчавшие из рукавов, трепыхались, как крылышки у цыпленка, посверкивая золотыми кольцами на пальцах. Кривясь и кусая губы, оно завывало:
– Альи… Альи… Ы‑ы… Алы‑ы…
Оно шло ко мне, протягивая руки, и самым страшным было то, что я не мог сбежать от него – или, наоборот, наброситься и сбить с ног, – не мог даже отпрянуть; я лежал, пристегнутый ремнями, и дергался, пытаясь вырваться.
– Альи… Альи… – стонало существо, подступая.
Нет, это был не просто вой, оно пыталось исторгнуть из слизистой пасти одно слово. Слово это было очень хорошо знакомо мне, что‑то очень важное заключалось в нем; казалось, стоит лишь немного напрячься, вспомнить, что именно, – и все сразу станет ясно, все тайны откроются.
Гул усилился, заглушив вой, комната померкла, но я еще различил, как человек, положив электроды, повернулся, и расслышал его слова:
– Опять из комнаты вышел, псих?
«Псих… псих… псих…» – повторило эхо в голове, а потом картина исчезла. Я снова сидел на корточках под стеной «Каботажника».
Электроды. Два электрода, один загнут крюком и заострен, другой на конце расплющен. Я помнил: он макал их в воду, чтобы лучше проходил ток, помнил боль, когда тело будто растягивали, а после скручивали, и снова растягивали…
Но кто этот он ? Кто? Ведь я хорошо знал его когда‑то…
Я медленно поднял дрожащую руку и коснулся раны на затылке. Мазь у Чака хорошая – рана пока не зажила, но уже почти не ныла. А это болезненное место ниже? Там ожог, который может оставить расплющенный на конце электрод, если его приложить к шее и раз за разом пропускать через него ток.
– Да чтоб тебя! – донеслось из кабины. – Эй, человече, уснул, что ли?
Ноги еще подгибались, тряслись руки. Держась за стену, я добрался до кабины и спросил:
– Приехали?
– Ага, как же. Ты совсем глухой? Стучит сзади. Теперь точно приехали, я ж те говорил гайку тогда хорошо ключом держать, а ты? Все, тормозимся, снова в редуктор полезу.
Впереди слева высились развалины – часть древней дороги из бетона и асфальта. В наши времена никто бы не смог построить такое: дорога сначала шла по земле, затем изгибалась и на толстых опорах взлетала ввысь, где снова становилась горизонтальной… И обрывалась зубьями изломанного асфальта, кусков бетона и торчащей арматуры. Под этим местом на земле далеко внизу лежала груда осыпавшихся обломков.
– Ты собираешься въехать на самый верх? – спросил я.
– Собираюсь? Уже въезжаю!
Чак лихо повернул, «Каботажник» накренился и вкатил на крошащийся асфальт.
– Если там встать, вокруг далеко видать будет, никто к нам не подскочит незаметно.
К педалям под рулевым колесом были привязаны высокие деревянные колодки, чтобы карлик мог дотянуться ногами, сидя в кресле, предназначенном для человека обычного роста. Он вдавил газ, и «Каботажник» покатил по древней дороге, лавируя между пластами вздыбившегося асфальта. Пейзаж за боковым окном ушел вниз, а потом его вообще стало не видно. Сквозь рокот двигателя доносились скрежет и стук в редукторе.
– Осторожно, – сказал я, упираясь ладонями в лобовое стекло. – Тормози, не проедешь.
– Не учи водилу, управила! – И Чак увеличил скорость.
Впереди была широкая темная трещина, которая вела куда‑то в крошащиеся, заполненные погнутой арматурой недра древней дороги. Под днищем громко стукнуло, потом еще раз, сзади. «Каботажник» содрогнулся.
– Прости, малыш! – крикнул Чак, задрав голову, словно обращался к кому‑то большому. – Скоро в больничку попадешь, Бурчун тебя обследует, полечит… Да и новую одну вещь тебе привинтит, слышь, а? Я с Бурчуном на этот счет давно столковался, уже и заплатил, он два сезона мне ее мастырил… Ну, лады, вроде приехали.
Он повернул, нажав тормоз, и «Каботажник», с которым карлик так ласково разговаривал, стал боком к краю дороги.
– Заглушу движок, – решил Чак, потянув на себя рычаг. – Совсем горючки мало.
– Есть у тебя здесь бинокль? – спросил я.
– Есть ли у меня бинокль? – Он полез из кресла. – «Каботажник» мне дом родной, человече! Дом на колесах да с крыльями, других домов у Чака нет. Я здесь сплю, я здесь ем, живу я здесь, короче! Ясно, у меня здесь есть бинокль. И не только бинокль.
Когда двигатель смолк вместе с шипением тормозной системы, стал слышен шум ветра – на верхотуре он дул вовсю. Отпихнув меня, Чак побежал в кормовой отсек.
– Быстрее давай, – сказал я, подходя к двери.
– Не подгоняй, не манис! – крикнул он в ответ.
Сдвинув створку, я спрыгнул и прикрыл глаза рукой. Было очень светло и просторно; теплый, почти горячий ветер дул непрерывно. Солнце висело в зените, по небу плыли пышные белые облака.
В проеме появился Чак с разводным ключом и биноклем. Сунув его мне, спрыгнул и поспешил к задней части самохода, прокричав на ходу:
– Смотри тока хорошо! И сразу мне говори, ежели чего углядишь.
Он опустился на колени у колеса, покряхтел, потирая загорелую шею, и полез под автобус. Я направился к тому месту, где дорога обрывалась, уселся на далеко торчащий вперед кусок бетона, свесив ноги, поднял бинокль.
Отсюда открывался вид чуть не на всю вершину Крыма. Каменистые пустоши, поля, холмы, рощицы и пустыри с редкими развалинами тянулись во все стороны, теряясь в голубой дымке. Далеко впереди темнело Инкерманское ущелье, от него к нам ползли клубы пыли.
Я подкрутил окуляры, посмотрел на мутную завесу и крикнул, не оборачиваясь:
– Чак!
Возня под автобусом прекратилась.
– Чак! – повторил я.
– Только не говори, что нас окружает стая мутафагов, – раздалось за спиной.
– Хуже. Иди сюда.
Встав рядом, карлик приложил ладонь козырьком ко лбу.
– Ну чё там?
Я поднялся на ноги и протянул ему бинокль.
Чак долго смотрел в него. Горячий ветер подул сильнее, и я присел на корточки, ухватившись за бетон.
– Едут, гады. Целая армия едет, – наконец сказал он. – Мотовозы там у них… Много мотовозов, однако. И еще техника всякая. И автотаран, чтоб ограду херсонскую продолбать.
– Это значит, что они выступили сразу вслед за нами.
– Ага, и знаешь, кто виноват? – Карлик повернулся и ткнул в меня биноклем. – Ты! Ты и твои похождения в ущелье! Твою же ж мать, что ты опять там натворил у них?! От неуемный человек!
– И еще это значит, – добавил я, – что мы движемся прямо перед ними.
Чак подергал мизинцем за серьгу.
– Так… так… – пробормотал он, пятясь. – И деваться нам некуда. Ежели в мастерскую до вечера я «Каботажника» не загоню, встанем посреди Крыма и тогда можем сразу себе могилы копать. – С этими словами он развернулся и побежал назад.
Выпрямившись, я зашагал к автобусу.

* * *

– Святой мутант, ну, некуда деваться! Ремонт срочно нужен, без ремонта «Каботажник» в любой момент встанет. И горючки нет почти… И не взлететь щас… Надо в Херсон‑Град въезжать – и это прямо перед тем, как на него гетманы нападут!
Солнце сползало к горизонту. «Каботажник» катил между скалами, длинная тень скользила по камням сбоку. Под днищем громко дребезжало, мотор глох уже трижды, и Чак со страшными проклятиями запускал его. Он дважды заставлял меня перекидывать гофрированные шланги между баками, стоящими вокруг трубы в центре отсека, и теперь из того, в котором еще оставалась солярка, доносилось приглушенное хлюпанье, какое бывает, когда остатки воды утекают в трубу.
– Хорошо хоть почти приехали. Щас за скалами этими пустырь начнется городской.
Сидя на лавке возле кабины и протирая ветошью втулку, которую Чак снял, отключив привод на воздушный винт, я спросил:
– Что Херсон‑Град вообще собой представляет?
– Город‑базар, тем и живет, – пояснил карлик. – И стоит он на месте, где, говорят, до Погибели большие железные авиетки опускались.
– Что опускалось?
– Ну, как у небоходов, у них же не токмо дирижабли вроде моего «Каботажника», у них еще авиетки есть.
Он оглянулся на меня и добавил с деланным сочувствием:
– Не помнишь, болезный? Эк тебя по башке‑то приложили. Ну, навроде птиц они, понимаешь? Только из дерева да этого… люминия всякого. Корпус такой, в нем пилот сидит, по бокам крылья, впереди пропеллер крутится. Движок там, лонжероны разные. Летают. Быстрее, нежели дирижабли, гораздо быстрее, но зато в воздухе долго держаться не могут. Дирижабль, понимаешь, легче воздуха…
– Как это? – не понял я. – Что ты плетешь?
– А и не плету я, малый! – тут же взвился Чак. – Это паук паутину плетет, а я дело говорю! Ты слушай и не перебивай старших! О чем я? Да! Дирижабли легче воздуха, если в совокупности брать всех составляющих, включая газ, который в баллоне, понимаешь ты? А авиетки – они по‑любому тяжелее, в них совсем газа нет, только подъемная силища, которую пропеллер создает с крыльями. Потому они не могут просто так висеть, а только двигаться, носиться туда‑сюда как оглашенные. Для этого им горючки нужно немерено. Соответственно, они легкие, юркие, а все равно подолгу не летают. Но! Я ж сейчас не о том совсем. Вроде у древних были такие авиетки, называемые самыми‑летами… нет, само…
– Самолет, – сказал я. – Самолеты, так они назывались. Меня этому учили.
– Кто учил? – удивился Чак. – Правильно говоришь – самолеты. Откедова это слово знаешь?
Я пожал плечами, проверяя, хорошо ли почистил втулку.
– Учитель мой. То есть я так думаю… управителя ведь в детстве должны были обучать? Должны. Ты не слышал такое имя: Орест?
Чак покачал головой.
– Откуда ты его взял?
– Всплыло в голове, уже когда из ущелья сбежали. А еще пару раз вспоминался такой старик худой. Может, это он и есть? Короче, я всякие слова старые иногда вспоминаю: термоплан, самолет, автобус. И мне кажется, что им меня выучили в детстве, ну как будущего управителя.
– Так ты ж не управитель вроде как?
– В том‑то и дело: иногда мне кажется, что нет, а иногда…
– Ладно, я ж не о том. А, тощие, пошли прочь отсюда!
К автобусу выскочили несколько облезлых песчаных шакалов, дикие глаза их горели злобой, из розовых пастей летела слюна. Заливаясь лаем, шакалы метнулись к машине сбоку, и Чак крутанул руль им навстречу. «Каботажник» накренился, вильнул, под бортом раздался визг, потом еще более злобный лай.
– Я думал, их панцирники давно всех перегрызли, – проворчал Чак, добавляя газу. – Но между скал еще живут. Так, про что я? Да, у людей до Погибели были такие большие железные авиетки, самолеты то бишь. Но им для взлета и посадки нужны были длинные полосы ровные, ну чтоб разбег взять или затормозить, наоборот. В любом месте такую полосу не сделаешь, потому для самолетов строили…
– Аэродромы, – кивнул я. – Так их называли.
– Да что ж ты перебиваешь меня всю дорогу?! – обозлился Чак. – Помолчи уже, дай до конца обсказать! Правильно, аэродромы! И вот Херсон‑Град – он не на месте бывшего города, который до Погибели Херсоном назывался, нет – он стоит на месте такого вот аэродрома. Большущего, там тех самолетов… ну, много. Вернее, останков их. Папаша твой покойный продал все оружейникам харьковским, тем люминий был нужен. Так вот, в центре, стало быть, вышка высокая, башня то бишь, под ней постройки всяческие, вокруг аэродром, а дальше домишки. Вот та башня и есть Большой дом, где управила херсонский со своими приспешниками обретается. Живет он вообще‑то с податей, которые ему купцы платят за то, чтобы в Херсон‑Граде торговать, ну и еще там мастерских много. На краю – беднота, воры, побродяжки всякие, их при Альбе Кровавом много стало. Еще гаражи там. Гостиницы в шатрах. Ну и много лавок старьевщиков.
– Старьевщиков? – переспросил я.
– Ну да, ну да. Это такие людищи, которые по развалинам шастают, по всяким захоронениям древним, могильникам и старые разные вещи ищут с риском для, понимаешь ли, жизни. Технику всякую древнюю, приборчики, механизмы.
– Самолеты, – повторил я раздумчиво, кладя втулку на лавку. – Самолеты… и у них есть крылья.
– Чё ты там опять бормочешь?
– Крылья. – Я поднялся и стал протирать руки чистой тряпкой. – Крылатая могила.
– Чё? – Он оглянулся.
– Тебе такие слова не знакомы – «крылатая могила»? Мира это сказала в термоплане.
– Помню, – кивнул он. – Я ж вас подслушивал тогда.
– Подслушивал? Как это, ты ведь в кабине был?
– Ну так и чего теперь, уже и подслушать нельзя? Хозяин завсегда должен знать, что в его доме происходит. Ну, чё ты глазами на меня лупаешь? Трубка у меня вдоль борта идет, и ежели я в кабине к ней ухо прикладываю, так слышу, об чем на корме толкуют. Я ж и клиентов иногда у себя вожу, да опасных клиентов. Народ на Крыме суровый, надо остерегаться.
– Значит, ты слышал и про то, что я что‑то нашел под Крымом?
Мы почти достигли конца скал. Чак прибавил скорость.
– Ну так а почему, человече, я с тобой дальше вожусь? – спросил он. – Думаешь, из любви к большакам? Из уважения к чину твоему управительскому? Я потому тебя на «Каботажнике» своем терплю, чтоб ту штуку увидеть, которую ты под Крымом нашел! Я страсть как всеми этими делами увлечен! Я, понимаешь ли, когда‑то солнечные батареи хотел… Не вышло, кремний негде достать. Но они у меня лежат разобранные, в месте одном спрятаны. И я все надеюсь кремний в нужных количествах раздобыть, да не простой кремний, мне особый нужен. А где его взять? Только из машины какой древней выколупать. Вот я «Каботажника» себе сделал, Ставридес с этим помог, есть тут такой. И летаю на нем, кремний ищу. Хочу батареями, понимаешь, дирижабль свой оснастить и улететь подальше.
– Но слова Миры могут быть враньем, – предупредил я.
– Знаю, знаю! Кто не рискует, тому не лететь за горизонт.
– Так вот, Мира упомянула какую‑то крылатую могилу. И теперь я подумал: а что, если это как‑то связано с аэродромом…
– Да чё там думать! – замахал руками Чак. «Каботажник» качнулся, и карлик вцепился в руль. – «Крылатая могила» – так кабак называется на краю Херсон‑Града. Думает он, мыслитель!
Скалы закончились, и автобус выкатил на пустырь, за которым начинался Херсон‑Град. Я вошел в кабину, встал возле карлика, держась за поручень на потолке.
Окраину города занимали по большей части приземистые лачуги красно‑коричневого цвета. Неказистые постройки вплотную подступали к ограде из бетонных плит и столбов, сохранившихся со времен Погибели. В разных местах виднелась свежая кладка, куда вмуровали ржавые цистерны, решетки и другую железную рухлядь. На фоне неба крутились ветряки, самый высокий вращался над зданием с узким длинным основанием и большим цилиндрическим «набалдашником» с окнами по кругу, стоявшим посреди города‑базара. Издалека оно напоминало гвоздь с толстой шляпкой.
А перед воротами я разглядел виселицу и спросил Чака:
– Где твой бинокль?
Карлик дал мне его, я посмотрел еще раз. У одного из повешенных, молодого парня с распухшим синим лицом, были длинные каштановые волосы.
Я попытался представить себе, как он выглядел при жизни, опустил бинокль и сказал:
– Там брат Лады.
– Да? – Чак забрал у меня бинокль. – Ну, мутант его знает… Вроде похож, да. Значит, повесила его Мира твоя, так что можешь забыть о своем намерении, человече. Короче, слушай сюда. – Он снова передал мне бинокль. – Вот за той оградой и начинался аэродром. А вон Большой дом торчит. Вокруг него поле, на котором караваны встают, ну и торговые ряды там же. Вокруг базара ангары здоровенные, вернее, то, что осталось от них. Теперь внутрях мастерские. Я так смекаю, в тех ангарах когда‑то самолеты ставили. За мастерскими дорога, бетонка из плит, с одного конца ее песком занесло, а другой ведет к холмам. Вот такой он, Херсон‑Град ваш.
– Как ты собираешься в него проехать?
– Да как… Известное дело: улица земляная между этими лачугами идет, а дальше ворота в ограде. Там охрана, но меня они знают.
– А почему лачуги красные?
– Да глина тут неподалеку есть, карьер глиняный. Особая, больше нигде такой. Большаки ее оттуда добывали. Всякий мусор свозили, от техники той остатки, из них клепали стены, ну и обмазывали глиной этой своей. Только и глина в карьере закончилась, и техники не стало больше. Одна «Крылатая могила» цела еще. Слушай, а ведь уже знают херсонцы, что гетманы сюда едут. Ты видишь? Никого нет, за стену ушли…
Преодолев пустырь, полный мусора, который жители окраины выбрасывали сюда, «Каботажник» въехал на хорошо укатанную земляную улочку. Из‑под колес, всполошенно взмахивая обрезанными крыльями, разбежались длинноногие птицы с пестрыми хохолками.
– О, это курочки пустырные… – протянул Чак и причмокнул. – Местные их ловят и держат у себя, выращивают. Вкусные! Эх‑ма, жрать охота…
Глиняные постройки начинались дальше, а на окраине стояли совсем уж неказистые развалюхи. Между вкопанными в землю трубами и жердями были протянуты веревки, на которых висели драные одеяла. Иногда между жердями поскрипывали на ветру листы жести. Крыши из досок, накрытых вязанками хвороста.
Я перешел к боковому окну, разглядывая улочки, во все стороны разбегающиеся от той, по которой мы ехали. Совсем узкие и кривые, по ним разве что ручную тележку можно провести. Постукивали листы жести и фанеры, одеяла шевелились на ветру. «Каботажник» проехал земляную площадку, посреди которой из обложенной голышами скважины бил фонтанчик мутной воды, а рядом стояли кривые лавки – доски, положенные на шины и камни. Дальше развалюх из мусора почти не было, там стояли глиняные мазанки.
– Останови, – сказал я. – Стой, говорю.
– Ну, в чем дело? – Чак притормозил на краю площадки и обернулся.
– Я не хочу сразу соваться в Большой дом. Не хочу, чтобы в Херсон‑Граде пока что вообще знали, что я вернулся. Если с этой «Крылатой могилой» что‑то важное связано, значит, сначала туда надо.
– Ну так и поехали туда.
– Чак, я – или управитель этого города или очень на него похож. У меня белые волосы и бледная кожа. Охрана на воротах меня узнает. Значит, мне надо внутрь тихо проникнуть, незаметно. Здесь, как у гетманов, совет правит?
Убрав ногу с прикрученной к педали колодки, он передернул рычаг, «Каботажник» дрогнул, и двигатель заработал вхолостую. Чак повернулся на сиденье, достав из‑под него флягу, сделал несколько глотков, протянул мне. Я тоже отхлебнул – это оказалась кукурузная водка – и вытер рот.
– При Августе, папаше твоем, так и было, – объяснил карлик. – Ну или он не твой папаша, уж и не знаю я теперь. При нем совет был, а он как бы глава совета. А после ты, как в Большом доме воссел, весь базар под себя подмял. Совет, понимаешь ли, из нескольких крупных этих состоял… арендаторов. Они дела вели в Херсон‑Граде и целыми районами его владели, землю на которых внаем сдавали пришлым торговцам. Август же со своим ополчением им как бы защиту обеспечивал, ну и совместно они были правительством Херсон‑Града. Но ты дело иначе повел. Арендаторов частью убили, часть сбежала, имуществом ихним завладел – и стал единовластным хозяином базара. Тогда большая резня была, много крови пролилось. Ну и потом…
Я слушал внимательно. Делам Марка Сида в Инкермане можно было найти оправдание. Он стравил гетманские Дома – ну что же, рабовладельцы угрожали Херсон‑Граду. Но то, о чем говорил карлик…
– Только все равно не один Марк Сид в Херсон‑Граде правит, – продолжал он, забирая у меня флягу и снова прикладываясь к ней. – Есть еще Мира, она навроде воеводы, ну как все равно Лонгин в Инкермане. Только Лонгин старый, солидный, а Мира молодка, сама подраться не дура, во все походы ходит. Убийца, короче, любит это дело. Лонгин, впрочем, говорят, тоже рубака тот еще.
Я выглянул в окно. За крышами глиняных лачуг виднелась стена Херсон‑Града и крошечные фигурки часовых на ней. От площадки со скважиной в ту сторону шла извилистая дорога, и на краю ее вдруг появился мальчишка‑оборванец. Меся босыми ступнями грязь, он волочил за собой на веревке волосатую тушку мелкого мутафага. Остановился, разинув рот, в котором не хватало несколько зубов, уставился на «Каботажник». Постоял немного, развернулся и помчался обратно, бросив веревку.
– В общем, так, – решил я, провожая его взглядом. – Надо вначале осмотреться, понять, что к чему. Наведаться в эту «Могилу». Вспомнить хоть что‑то еще. А потом уж…
– Ну ты прям как Разин! Все так с ходу решаешь, совета не просишь.
– Что еще за Разин?
– Да был один… – проворчал Чак. – Попался мне как‑то. Наемник, но не из омеговцев. Вообще, удивительное дело, как история повторяется. Главное, Разин говорил – у него тоже эта… амнезия! Память, мол, потерял, ничего не помню… Я, правда, не верил ему, а тебе вот верю. Вы и похожи с ним, оба себе на уме. Тока он покрепче с виду, лобастый, кулаки – во, как моя голова, и молчаливый. Ты вроде как тонкий, говоришь больше, и циничный, насмешливый. Он сурьезный был, что твое бревно, а ты хоть улыбаешься… Куда ты вот это суешься? – спросил он, когда я стал раскрывать двери.
– Езжай дальше сам, я как‑то иначе в город проберусь.
– Ну да, щас, проберется он. Когда омеговские патрули везде? Ты не видишь, что ль, – вон часовые. Как ты туда пролезешь? А меня все знают.
– Все равно в «Каботажник» обязательно заглянут. И увидят меня.
– Эх‑ма! – махнув рукой, он вышел из кабины в салон и поковылял за трубу с топливными баками. – Не увидят. Только вот одно меня волнует: кто мне за все это заплатит?
Чак присел позади трубы и что‑то сдвинул там.
– Ты же получил от Миры деньги, – я подошел к нему. – Сколько ты запросил в последний раз, четыре золотых?
– Четыре золотых рубля! – при упоминании денег глазки Чака сверкнули. – Но успел получить тока рубль задатку еще в самом начале…
– А как вы с ней расстались? С ней и отрядом?
– Как расстались? Кинула она меня! Обманула баба мерзкая. После того как ты вывалился вместе с тем херсонцем, мы еще катили какое‑то время и от варваров ушли. Остановились. Я сказал: надо «Каботажник» поремонтировать чуток. А она заявила, что они теперь пехом пойдут. Я грю: а деньги? Сам управила тебе велел платить! А она мне ствол в нос сунула и еще по морде дала. На том и разошлись.
– Значит, я отдам тебе остальное.
– Да нет у тебя денег. Ты ж, сам говоришь, не управила, так откуда они у тебя?
– Найду.
– Да не найдешь ты ничего. – Карлик слегка сдвинул в сторону квадратный лист железа, запустив под него руку, подергал что‑то и выпрямился, поднимая лист как крышку. Открылся темный отсек, пахнуло машинным маслом.
– Короче, я тебе помогу в город попасть, а там и до «Крылатой могилы» доведу. А ты меня обещаешь к той штуке провести, которую под Крымом нашел.
– Может еще оказаться, что ничего я там и не нашел.
– Может, и так. Но если да – я в деле. По рукам? Если согласен – тады ладно, тады мы с тобой напарники, и это начало прекрасной дружбы. Конечно, управиле херсонскому ни одна гиена облезлая не поверит, но ты‑то вроде как не управила все же? А мне страсть как хочется до той штуки добраться. Вдруг там кремний?
– Хорошо, – сказал я. – Что это за отсек?
– Товар всякий я там вожу иногда. Оружие или еще что… Давай, лезь. Или темноты боишься? Проедем ворота, и в городе я тебя обратно выпущу. Ты, главное, вот что запомни: в городе нам все быстро надо будет делать. Я «Каботажника» в мастерскую загоняю – и сразу идем в «Крылатую могилу». Там попробуем выяснить, что к чему. И уже ночью надо наружу валить. Потому что, как ни крути, Инкерман сильнее Херсон‑Града. И когда гетманы Херсон окружат… Конец городу и всем, кто в нем, понял?

Глава 10

Невзирая на уверения карлика, что его все знают, «Каботажник» обыскали – часовые боялись, что шпионы гетманов проникнут в город и устроят диверсию.
Я лежал в подполе, а над головой бухали кованые сапоги. Темнота, стук и глухие голоса вызвали новый приступ, который перенес меня в бетонную комнату, к искрящей машине и человеку в мешковатой хламиде с электродами в руках. Я почти разглядел его лицо – но так и не смог вспомнить.
Потом шаги и голоса стихли, «Каботажник» поехал дальше. Снова встал, после чего карлик поднял крышку люка.
– Только ты в окнах особо не отсвечивай, – предупредил он, возвращаясь в кабину. – Осторожно как‑то выглядывай. Портрет у тебя очень уж приметный, а омеговцы и местные сейчас настороже.
Мы долго ехали между приземистыми домами, сложенными из камня. Вокруг сновали озабоченные херсонцы, часто проезжали открытые машины или запряженные манисами повозки, несколько раз мы видели велотележки с легкими жестяными кузовами. В некоторых лежал груз, в других на низких лавках сидели пассажиры.
Карлик трижды тормозил, пропуская отряды омеговцев. Во главе последнего двигался бронированный грузовик, с низкой покатой кабиной, на крыше которой за оградкой из прутьев сидели вооруженные солдаты в черном.
– Ты гляди! – Чак повернул, чтобы разминуться с машиной. – Прям Замок Омега какой‑то. Столько солдатни напустили! И на воротах они стояли, потому и проехать сложно было: только один охранник знакомый, из местных, остальные наемники.
Он снова повернул, по широкой дуге огибая площадь вокруг Большого дома, и вскоре мы оказались возле дома механика Бурчуна.
Это оказался один из тех ангаров, о которых рассказывал карлик. Едва не на треть погрузившийся в землю, с поросшей кустарником крышей и двумя ветряками в передней и задней части. Открылась калитка в широких воротах, наружу вышел угрюмый пожилой увалень с толстощеким лицом и всклокоченными, присыпанными жестяной трухой волосами, в комбезе с закатанными до колен штанинами и дырявых ботинках. Он хмуро кивнул выскочившему из автобуса Чаку и потопал назад открывать ворота.
Под стенами гулкого ангара стояли длинные железные столы со всякой рухлядью, над ними висели полки с инструментами, на крюках – шины и ржавые колесные диски, мотки кабелей, крышки люков, решетки, погнутые ведра. Пахло машинным маслом и керосином.
Чак с Бурчуном ушли в дощатую будку и принялись спорить. Карлик иногда требовательно взвизгивал, иногда тараторил без умолку, механик в ответ бросал короткие реплики мрачным голосом.
Я уселся за руль, положил на него руки. Вдруг пришло чувство… удовольствия, что ли? Впервые после пробуждения в лодке мне стало покойно, хорошо, и впервые после побега из Инкерманского ущелья мысли о Ладе Приор оставили меня. Покрепче сжав руль, я слегка провернул его.
В глубине ангара на растянутых между стойками цепях висела машина с разобранным капотом, отвинченные колеса лежали внизу. Сендер, вспомнил я, автомобиль для передвижения по илу Донной пустыни и песку центральной Пустоши. Приземистый, с открытым кузовом из гнутых труб. На передней, почти над головой водителя – три круглые фары, а сзади торчала пулеметная стойка.
Из будки доносились голоса, твердящие что‑то про ходовую, движок, редуктор, передачу и какой‑то «искровый запал». В окне будки я видел, как Чак подпрыгивает, дергает Бурчуна за штанины и размахивает руками, а механик отпихивает от себя карлика. Потом тот вскочил на стол и заголосил совсем уж громко. «Три рубля?! – услышал я возмущенный визг. – Три рубля за горючую смесь?!» Бурчун в ответ что‑то забубнил.
Наконец они договорились, и Чак вышел наружу, отдуваясь после жаркой дискуссии. Заглянув в автобус, он бросил мне на колени скомканный брезентовый плащ.
– Надень. Капюшон там со шнурком, тоже нацепи да шнурок затяни. Прям щас это сделай, я сказал Бурчуну, что у меня там бродяга один сидит, не хочу, чтобы и он тебя…
Вдруг выражение его лица изменилось – Чак осознал, где я сижу.
– А ну встань с моего места! – едва не завизжал он. – Это мое место! Мой «Каботажник», мой дом, только я там сижу! Убери задницу свою тощую оттуда! Встань, я сказал!
Яростно сопя и размахивая кулачками, он полез в кабину, вполне всерьез намереваясь стащить меня со своего законного места, да еще и надавать пендюлей. Покачав головой, я поднялся ему навстречу, и тут где‑то вдалеке прогремел взрыв.
С потолка ангара вокруг «Каботажника» серыми спиралями просыпались струйки трухи. Крякнув, Чак присел и прикрыл голову. Раскаты еще не стихли, когда из будки вывалился Бурчун.
– Плащ надень и на место мое не садись! – прошипел карлик, выскакивая наружу.
Они покинули ангар через калитку в створке ворот. Я нацепил пахнущий плесенью, слегка влажный плащ, застегнул на все петельки и затянул шнурок так, что капюшон закрыл почти все лицо. Похлопал себя по бокам, выбив облако пыли, чихнул, выбрался из «Каботажника» и пошел к выходу.
Солнце почти село, бетонную площадку перед воротами накрыла густая тень ангара. Он был первым в ряду шести таких же засыпанных землей построек, вдоль них тянулась бетонная дорога, по другую сторону которой начинались дома горожан. С тихим гудением вращались ветряки, самый высокий торчал над Большим домом.
Рядом с ним к небу поднимался столб дыма.
Сверху донеслись голоса, я поднял голову. Чак с Бурчуном стояли среди кустов у подножия ветряка. Заметив меня, карлик что‑то сказал механику и заспешил вниз по покатой крыше, путаясь ногами в траве.
– Ну, чё ты выполз? – спросил он, останавливаясь рядом. – Я ж сказал там сидеть! Ты совсем обалдуй у нас, бывший управила, не понимаешь, ежели твою рожу с волосами тут увидят…
Он хрипнул, когда я одной рукой взял его за горло, а другой – за жиденькие белесые волосики. Я приподнял карлика так, что сморщенное личико оказалось вровень с моим лицом, и сказал почти ласково:
– Послушай меня, Чак. Хватит бегать, суетиться и приказывать. И обзываться тоже хватит, слышишь? Если, как ты говоришь, мы с тобой теперь напарники, так веди себя как напарник, а? По‑приятельски. Чтобы больше никаких «управил», «рож», «обалдуев» и прочего. Ясно это?
– Так как мне тебя называть, ежели непонятно, кто ты есть такой? – пропищал он, вцепившись в мое запястье.
– А ты придумай что‑нибудь уважительное. «Человече» меня устраивает. Что там взорвалось?
– Я откуда знаю? Взрывчатка, что еще могло взорваться! Динамит! Возле Большого дома пожар. А ну отпусти меня, упра… человече. Отпусти, сказал!
Я поставил его на землю и собрался похлопать по плечу, но он отпихнул мою руку. Покосившись вверх – Бурчун смотрел в сторону Большого дома и на нас внимания не обращал, – добавил:
– Еще раз так сделаешь, большак, и я тебя убью.
– А я тебя, – согласился я. – Значит, договорились. На Большой дом напали?
– Да не напали, – протянул Чак, морщась и трогая шею. – Вернее, можно сказать, что и напали, но… Короче, я так смекаю, гетманские диверсанты в город проникли, еще когда мы сюда не подкатили. Ну и теперь панику сеют. Ладно, пора в «Крылатую могилу» идти. Щас я только последние указания Бурчунчику дам – и вперед.

* * *

Солнце село, в теплых сумерках вокруг зажглись огни. Между домами сновали люди, бряцало оружие, скрипели цепи велотележек. Вдалеке на вышках городской стены горели прожектора. Иногда проезжали машины – по большей части приземистые открытые сендеры, хотя попадались и грузовики. Гудение моторов и голоса отражались эхом от стен, то и дело на улицах мелькала черная форма омеговцев.
Чак переоделся. До того он щеголял в кожаных шортах и грязной дырявой майке, а теперь нацепил бриджи, свитер и облегающие сапоги из мягкой кожи, со шнуровкой до колен. На голову натянул грязную шерстяную шапочку, на грудь, помимо перевязи с ножами, повесил патронную ленту, за спину – обрез‑двустволку, который то ли купил, то ли одолжил у Бурчуна.
Пройдя через полгорода, мы оказались возле ангара без торцевых стенок, и я остановился, пораженный размером стоящего внутри самолета. Огромный покатый нос его высился над нами, как утес. Стекол в кабине не было, их забили досками. В две стороны торчали длинные, провисающие крылья, на которых предприимчивые хозяева заведения поставили столы со стульями. В бортах они вырезали проемы, так что на крылья можно было выходить, как на открытые террасы. Под каждым крылом висели три железные бочки, которые Чак назвал «турбинами».
– Прикинь, такая громада тяжеленная летать могла, – болтал он, ведя меня вдоль длинного корпуса. – А? Во предки умели! Во техника до Погибели была! А мы тока обломки собираем да из них железяки свои мастерим. Предки наши могучи были, а мы – стервятники, которые на развалинах пируют. Падальщики, так и знай. Эх‑ма, хочу я в Вертикальный город улететь. Там, говорят, до сих пор все как встарь, там прежняя жизнь осталась.
– Так чего ж не полетишь? – спросил я.
– Так за некрозом он, на Урале, далеко. Причем некроз к нам ползет, расширяется полоса. Когда‑то ваще рванул, ажно Арзамас накрыл почти, мы тогда с Разиным хорошо повеселились, особливо я… – Он ухмыльнулся воспоминанию. – Плесень эта некрозная между Уралом и Пустошью разлеглась, «Каботажник» мой не сдюжит щас такой путь, но вот ежели я кремний раздобуду и солнечные батареи поставлю… Вот тогда полетаем!
За столиками на крыле никто не сидел. Звук шагов далеко разносился по гигантскому помещению.
– А внутрь как попасть? – спросил я.
– Да вон там проход.
Под большим тяжелым хвостом самолета виднелась широкая, как улица, аппарель, ведущая в недра самолета. Встав на нее, я окинул взглядом протянувшийся через весь ангар корпус и понял, что на боку его нарисованы большие буквы.
– Мри… – прочел я. – Совсем стерлись. Мрия, что ли?
– Вроде того, – ответил Чак, запрыгивая на край аппарели. – Мрия, ага.
– Что это значит?
– Может, название старое этой штуковины. Теперь она «Крылатая могила» – да и ладно.
Если раньше внутри «Крылатой могилы» были какие‑то перегородки, то теперь осталась только одна, далеко в носовой части, и когда мы вошли внутрь, взгляду открылась длинная полутемная труба. Горели две лампы – одна над входом, вторая у стойки. Сначала я не понял, из чего та сделана, но когда вслед за Чаком подошел ближе, увидел, что это автомобильные шины. Они лежали столбами, поверх шли листы жести. За стойкой маячила фигура бармена.
– Ну вот, – встав в проходе между столами, Чак повернулся кругом и сделал широкий хозяйский жест. – Вот она, «Крылатая могила», про которую татуированная твоя толковала. Ну, и чё дальше? Чё теперь делать будем?
– Людей совсем мало, – заметил я.
Сбоку от стойки на железном бочонке устроилась босоногая девочка в коротких бриджах, завязанной на животе рубашке без пуговиц и большом, явно не по размеру, берете, подвязанном лентой. Из‑под него на плечи гривой спадали тонкие косички необычного ярко‑желтого цвета.
Всего несколько человек сидели за столами. В углу под стойкой кто‑то спал на составленных табуретах, накрывшись покрывалом в черно‑белую клетку.
– Барыги всякие дела решают, – презрительно бросил Чак. – Щас делишки обстряпают и свалят ночью из Херсон‑Града. Война войной, а денежки счет любят.
– Почему отсюда все не уедут, если понятно, что гетманы сильнее? – спросил я.
– Ну, надежда отбиться все же есть. И потом, простому люду куда деваться? Вокруг же равнины да поселки небольшие. Мутафаги, бандиты. До ближайшего поселения ты доберешься, только ежели машиной хорошей владеешь… да и то лучше караваном. Мы с тобой между ущельем и Херсон‑Градом вообще‑то случайно так легко проскочили. А скорее даже, думаю, не случайно – просто кетчеры да людоеды перед отрядами гетманов разбежались. Ну вот, купцы эти договорятся щас и вместе отсюда уедут. А тем, у кого машин нет, или в караван затесаться какой не удалось, делать нечего, только город свой защищать. Ладно, чё торчать тут. Давай уж сядем, раз пришли, выпьем и обмозгуем, как нам далее быть.
Когда мы заняли стол, девочка слезла с бочонка и подошла к нам, по‑взрослому сложив руки на груди. На поясе ее в маленьких ножнах висел кинжал, на другом боку – граната, ребристый корпус с блестящей трубкой запала в кожаном кармашке.
– Ну, чё будете? – спросила она, поправляя берет. У девочки было розовощекое лицо с тонким, едва заметным шрамом на треугольном подбородке и маленькие оттопыренные уши.
– У меня денег нет, – предупредил я.
– Вот как! – ребенок повернулся к Чаку. – И у тебя? А чего же вы приперлись, бродяги?
Карлик, быстро вытянув руку, щелкнул ее по лбу, и девочка отскочила. Берет слетел, косички с вплетенными в них разноцветными нитями рассыпались по плечам. Она почесала макушку, тряхнула головой, отчего косички задергались, как колосья пшеницы на сильном ветру, и снова нахлобучила берет на голову.
– Ты, значит, крутой у нас? – презрительно спросила она у Чака.
– Водку тащи, малая, – велел он. – И закуску. Мясо, хлеб, грибов. Побыстрее.
– Да ежели денёг у вас нету…
– Есть у меня деньги.
– Да‑а? Ну ты сам смотри, малой. Если обманете, то Матфей вас… – Она мотнула головой в сторону стойки. – У него дубинка знаешь какая большая? Примерно как ты весь целиком и даже побольше.
– Неси быстро, сказал.
Девочка зашагала было к стойке, но сразу вернулась обратно.
– А мясо какое подать, бродяги?
– А какое есть? – спросил я.
– Ну, значит, – она принялась загибать пальцы, – крысиные котлеты, мутафажья отбивная, шашлычки из пустырных курочек и еще эта… кабанятина.
– Свинина, что ли?
– Не! – она помотала головой. – Матфей кабанчика вчера прибил, не свинку.
– Тащи кабанятину, – решил Чак.
Она побежала к стойке, но на полпути остановилась, быстро оглянувшись на меня, пошла дальше медленно, с достоинством топая босыми пятками по грязному полу и преувеличенно сильно, будто взрослая, виляя бедрами.
– Когда Бурчун починит «Каботажник»? – спросил я.
Чак повесил ремень обреза на спинку, отодвинул стул подальше и положил ноги на край стола, для чего ему пришлось задрать их чуть ли не выше головы. Стянул с нее шерстяную шапочку, бросил на стол.
– К утру. Всю ночь работать будет, я ему семь гривней за это… Да и мне тут торчать долго нельзя, надо идти помогать. Так что? Вот мы в «Крылатой могиле» твоей. Чё дальше?
– Не знаю. – Ослабив шнурок, я немного сдвинул назад капюшон. – Не понимаю, почему Мира…
– Вот вам, жрите на здоровье. – Неслышно подошедшая девочка брякнула на стол две миски, одну с кусками холодной кабанятины, вторую с хлебом и грибами – маслянистыми, какого‑то подозрительного сизоватого оттенка. Рядом она поставила бутылку и пару кружек. Наклонившись к столу, зашептала:
– И пейте тоже, тока быстро, мы сегодня рано закрываемся. Гетманы на нас войной идут, а они кушать приперлись, дурни!
Выпрямившись, девочка покосилась на торговцев и добавила уже громко:
– А тебе, малой, вот, подуха под задницу подложить, а то ты ж еще меньше меня.
На колени Чака полетела облезлая подушка. Он только хмыкнул в ответ. Юная разносчица исподтишка глянула на меня и зашагала назад к стойке, что было сил виляя бедрами.
Сняв ноги со стола и подложив под себя подушку, карлик схватил из миски кусок мяса побольше. Вилок нам не принесли, но это не помешало мне последовать его примеру. Капюшон мешал, я еще ослабил шнурок и почти целиком сбросил брезент с головы. Некоторое время мы усиленно жевали, потом Чак потянулся к бутылке, и тут со стороны стойки донеслось звонкое:
– Ты куда? Стой! Не лезь к ним, не лезь к бродягам, говорю! Дэу, назад!
Раздался звук шагов – довольно необычный звук. Он напоминал шум, с которым работает старый, давно не знавший смазки поршень.
Чак приподнялся на стуле, оглядываясь, я посмотрел над его головой.
– Киборг, – сказал карлик. – Расплющь меня платформа, киборг!
Одетый в серую телогрейку и ватные штаны, обрюзгший краснолицый мужик шагал к нам. Покрывало в черно‑белую клетку он скрутил жгутом и обвязал вокруг поясницы. На голове его была шапка‑ушанка, правая штанина обрезана немного ниже колена. Под нею скрипел, щелкал, лязгал и дребезжал механизм, состоящий из кривых штанг, шестерен, покатого наколенника, пружин и поршня. Сбоку в захвате из проволоки висела пузатая масленка.
– Да не простой киборг – пьяный, – продолжал Чак. – Чего только в Херсон‑Граде не увидишь.
Киборга покачивало. В правой руке он держал большой железный чайник с вмятиной на боку и, часто прикладываясь к сплюснутому на конце носику, очень целенаправленно шкандыбал в нашу сторону. Следом семенила разносчица, дергала его за телогрейку и повторяла:
– Дэу, хватит! Тебя Матфей выгонит, ты что, не понимаешь? И Орест за тебя уже не заступится. Дэу, железка ты электронная, не приставай к ним!
Не обращая на нее внимания, киборг приблизился к столу.
– Ты! – просипел он испитым голосом и ткнул чайником в мою сторону. – Что ты себе думаешь, мутант? Дэу ждет тебя здесь седьмую декаду!

* * *

От него разило, как от самогонного аппарата. Хлопнув ладонью по тусклому покатому наколеннику, киборг объявил:
– В ногах правды нет, особливо в такой, как у Дэу. Инка, тащи стул.
– Сам себе тащи стул, дурень ржавый! – выкрикнула она. – Дед сказал следить за тобой, чтоб неприятностей никаких, а ты… У‑у! – погрозив киборгу кулаком, девочка вернулась к стойке, что‑то бормоча.
– Вот дщерь нрава беспокойного… – Поставив чайник на стол, Дэу пошел за стулом, и я понял, что у него нет левой руки. Вернее, что‑то там в рукаве пряталось, но оттуда не торчала кисть.
Скрипя, лязгая, оставляя за собой слабый запах машинного масла, он пересек центральный проход и взял один из стульев, стоявших под другой стеной. Пошел обратно, но, не дойдя до нас, стал заваливаться вперед, кренясь медленно и величественно, как старое дерево. Соскочив со стула, Чак поддержал его, однако ясно было, что карлику с Дэу не сладить, и мне тоже пришлось вставать. Я схватил киборга за плечи. Чак вырвал из его руки стул, поставил, и я усадил Дэу верхом. Киборг воспринял это как должное. Благосклонно что‑то промычав, он взялся за ржавую ручку чайника и пробубнил:
– Выпьем, значит, и в дорожку.
Мы снова сели.
– Ты знаешь меня? – спросил я.
Святой мутант – он был еще и косоглаз! Нос картошкой и будто расплющен ударом сковороды, толстые бледные губы, морщины, двойной подбородок. На красном небритом лице блуждала добродушная улыбка, один зрачок уставился на меня, другой косил в сторону.
– Ты знаешь меня? – повторил я.
Дэу поставив чайник на стол, ладонью прихлопнул облезлую ушанку, поползшую на лоб, и просипел:
– Видались.
– А чего ты его мутантом обозвал, дядя? – спросил Чак.
Киборг погрозил нам толстым пальцем, а после упер его себе в лоб над переносицей.
– У Дэу тут сканер, Дэу не обманешь. Дэу сам как сканер, кого хочешь распознает. Мутант и есть, а что же? Мутант так мутант, Дэу это не важно, лишь бы человек был хороший.
Мы с Чаком переглянулись. Киборг закрыл глаза, положил подбородок на спинку стула и явно настроился поспать. Поправив подушку, карлик взял из миски шляпку гриба и сунул ему под нос. Дэу сразу оживился – подался вперед, скрипнув стулом, схватил гриб и сунул в рот. Прожевал, кося на Чака левым глазом. Кивнул.
– Поздорову, малый. Славные грибцы Матфей растит у себя в подполе. Маслята называются. Отработанным маслом их поливает, проказник. От того они такие вот маслянистые. Ну, за Матфея! – важно кивнув нам, он налил из чайника в наши кружки, выпил сам и потянулся к миске.
Чак, пожав плечами, опустошил свою кружку. Раньше он расправлялся с выпивкой ловко, но тут захрипел, будто раненый, схватился за горло и слепо зашарил по столу, моргая слезящимися глазами. Я локтем подтолкнул ему миску, карлик ухватил гриб‑масленок, сунул в рот и стал жевать, громко чавкая.
Дэу снял крышку с чайника, перевернул донышком кверху над кружкой Чака, тряхнул. Убедившись, что он опустел, киборг впал в волнение.
– Так что Дэу готов, – объявил он, беспокойно оглядываясь. – Веди, мутант.
– Куда? – я взял из миски кусок мяса.
– Дэу откуда знает, куда ты хочешь его вести? Машину смотреть, э? Пошли, чего сидим?
Киборг заворочался, скрипя стулом, привстал, но тут блуждающий взгляд его упал на бутылку, и он плюхнулся обратно. Потянулся к бутылке нетвердой рукой, схватил и, пробормотав что‑то насчет горючего, которое ему нужно для дозаправки, присосался к горлышку.
Мимо столика прошли двое купцов. Как‑то странно покосившись на нас, они поспешно покинули «Крылатую могилу». Бармен за стойкой куда‑то подевался, хотя разносчица Инка беспокойно переминалась с ноги на ногу возле своего бочонка, наблюдая за Дэу.
– Архгх! – Чак вскочил ногами на подушку и согнулся в три погибели, держась за живот.
– Всякого я повидал, то есть попивал в жизни, но такого… – прохрипел он. – У тебя глотка железная, дядя.
– Не без того, – с важным добродушием кивнул Дэу. – И не только она. Во, гляди.
Стащив телогрейку с плеча, он высвободил из рукава левую руку.
Она заканчивалась примерно на середине между локтем и запястьем, культю закрывала металлическая заглушка, похожая на очень большой наперсток. Из донышка торчали короткие плоские штырьки и серебристые иглы разной толщины, между ними помигивали крошечные лампочки. Из‑под края заглушки под рыхлой сероватой кожей к локтю уходили жгутики проводов.
– Это… – Чак закашлялся, постучал себя по груди и заговорил надтреснутым голосом: – Откуда это у тебя? Ты… Нет, киборги мне всякие попадались, но… Одно дело – механика, шестерни да поршни. Но у тебя ж там электроника! Кто тебе такое смастырил?
Лицо Дэу исказилось, он пригнулся, облизывая губы, глянул вверх.
– Похитили меня, малый, – просипел киборг придушенно. – Похитили и надругались над плотью. Мальчонкой еще…
– Кто похитил?
– Они! – болезненно улыбаясь, киборг ткнул пальцем в далекий потолок.
– Кто они?
Я добавил:
– Хозяева платформ?
– А! – он выпучил на меня глаза. – Не говори слов сиих всуе!
– Они над тобой опыты проводили, что ли, а после отпустили? – подозрительно спросил Чак, все еще держась за живот.
– Правду речешь, малый.
– Короче, ты псих натуральный, – заключил карлик, нахлобучивая на голову свою шерстяную шапочку. – Мозги себе водкой совсем выжег. Хозяева платформ его похитили… В Вертикальном городе, говорят, технохирурги живут. Они всякое умеют делать, так ты оттуда, наверное, а?
– Не знает Дэу никаких хирургов. А ты, малый, крабодианин?
Чак скривился и полез со стула, отвернув от киборга лицо. Настойчиво показывая пальцем на его лоб, закрытый сейчас шапочкой, Дэу не отставал:
– Крабодианин, как пить дать. Еретик, э? Как там храм ваш, до сих пор стоит? Дэу в нем бывал, давно, правда…
– Ладно, заткнись уже. – Чак потянул со стула ремешок обреза, не убирая с живота другую руку, перекинул через голову. – То не твое дело, кем я ранее был. Вы, короче, пока болтайте, а мне пройтись надо. Я скоро… наверное. Вот услужил, ржавый, отравой напоил! Эй, как тебя… Инка, где у вас тут отхожее место? Отойти мне в него надо… по важному и большому делу.
Девочка показала за стойку, и Чак, согнувшись, поспешил туда.
– Кто тебе сказал ждать меня здесь? – спросил я. – И куда я должен тебя отвести?
– Так Орест же. – Киборг, тут же позабыв про Чака, потянулся к бутылке. – Орест велел. Сказал, машину ты нашел, теперь Дэу нужен. Дэу старьевщики всякие часто зовут. Найдут приспособу какую, артефакт, стало быть, древний, механизм технический, – и зовут. Идем, говорят, Дэу, с нами, поможешь разобраться, что там к чему и куда, а мы за это тебя кормить будем, поить будем, ну и монет подкинем. Кто еще подключиться сможет да запустить? Только Дэу. Ну вот, и Орест…
Он еще что‑то бормотал, но я почти не слушал: перед глазами опять маячил худой старик с большим крючковатым носом. Орест, Орест… Ну да, это он. От него я узнал словечки вроде «термоплан», «автобус» и «самолет», он вообще очень многому научил меня. Не слушая бормотания киборга, я закрыл глаза… и увидел длинный полутемный зал. Тот самый, внутри которого находился сейчас. Только людей за столами было гораздо больше и лампы горели ярче. На бочонке сидела, болтая ногами, Инка. Мы с Орестом и киборгом устроились в самом тихом и темном закутке «Крылатой могилы». Орест показывал на киборга и говорил что‑то, я внимательно слушал, нагнувшись к нему через стол. Потом он встал и пошел прочь, а я повернулся к Дэу, который добродушно глядел на меня пьяными глазами, обхватив широкой ладонью стакан. Перед ним стоял знакомый чайник и тарелка с маслятами.
На плечо мне легла нетвердая рука, и я открыл глаза. Передо мной было широкое небритое лицо, один мутный зрачок вперился в мою переносицу, другой глядел куда‑то за левое плечо.
– Идем, мутант? – спросил Дэу ласково.
– Ты ждал меня здесь, потому что Орест тебе так сказал? Где он сейчас?
Дэу поник.
– Пропал Орест. Раз – и нету! Пропал старичок безвременно, светлая ему память…
– Но почему ты ждешь меня именно здесь?
– Дэу всегда здесь. – Киборг взял бутылку, вылив в рот остатки, швырнул под стол. – Дешевое пойло. Где чайник… А, пустой он. Пора подзаправить. Горючее Дэу завсегда нужно!
Он начал вставать, но я схватил его за плечо и усадил обратно.
– Почему Дэу всегда здесь?
– Старьевщиков поджидает с заказами. Когда надо – ходит с ними.
Я откинулся на стуле, размышляя. Что получается? Я нашел что‑то под склоном Крыма, какую‑то древнюю машину, и обратился к Оресту за советом. Он сказал, что туда надо отвести Дэу. Договорился с киборгом. Но я исчез, и тот остался ждать меня. Так? Орест – советник управителя Херсон‑Града. Один из двух, второй – Мира. Орест, всегда интересовавшийся древней техникой и наукой, в детстве учил меня, потому‑то я и обратился к нему, когда нашел эту машину.
Одна загвоздка: Лада сказала, что я не управитель Херсон‑Града.
Я еще раз перечислил все факты.
Отряд Миры нашел меня, когда я плыл в лодке. Я был без памяти и за мной гнались мутанты. Так?
А может, не гнались?
Нет, конечно, гнались – то есть хотели меня догнать. Зачем? Они нападали или защищали меня?
И если защищали – то от кого?
От Миры и ее людей?
Я выпрямился на стуле. Что еще она говорила? Что после возвращения из Инкермана, поссорив гетманские Дома, я ушел в экспедицию и нашел что‑то важное. Отправил к ней почтового ворона, но не явился на встречу, потому что попал в плен к кочевым. Значит, после той экспедиции в Херсон‑Град я не приходил – ведь был в плену, так? Но тогда как я мог говорить с Орестом про машину и почему киборг ждет меня здесь?
Одно из двух: либо машина, о которой я толковал с Орестом, и находка, о которой сообщил Мире с почтовым вороном, это разные вещи, либо…
Ну да, вот оно!
Я моргнул, потер ладонями лицо и огляделся. Дэу спал, положив голову на стол. В зале не осталось никого, кроме нас двоих и девочки, которая сидела на краю стойки, болтая тонкими ногами.
Что, если «находка» и «машина» – все же одно и то же. Что, если после экспедиции я возвращался в город… но тайно от Миры? Поговорил с Орестом и снова ушел к тому месту под склоном Крыма. Мы договорились, что я приду в Херсон‑Град во второй раз – за Дэу. Может, он тогда как раз отсутствовал, уходил со старьевщиками, но скоро должен был прийти? Поэтому я опять ушел к машине с намерением наведаться в город во второй раз и забрать Дэу, но не смог это сделать, потому что меня захватили кочевые. Хорошо, но тогда зачем, во второй раз спустившись со склона Крыма, я послал Мире почтового ворона, сообщил ей про машину и приказал с отрядом встретить меня? Ведь перед тем я пришел в Херсон‑Град тайно от всех, кроме Ореста, и договорился с ним насчет того, что отведу к машине Дэу.
А если кочевые не захватывали меня? Если я не сбегал от них, не посылал почтового ворона Мире? Что, если все это ложь? Она просто воспользовалась тем, что я потерял память…
Моя мать из кочевых и после смерти отца вернулась к ним. Я был уверен, что это важно, но пока не понимал, чем именно.
И еще один вопрос: кто тот человек с изуродованным лицом, которого я видел во время последнего приступа? Страшно обожженный, воющий что‑то нечленораздельное псих с пучками светлых волос. «Альи… Альи…»
Заломило в затылке, по лбу стекла капля пота, повисла на губе. Я слизнул ее. Сердце бешено колотилось, мне казалось, что оно увеличилось, заняло всю грудь и стучит там очень громко, гулко, как не может стучать обычное человеческое сердце.
Дэу зашевелился. Упершись ладонью в край стола, распрямил спину.
– Понял! – сказал я ему. – Кажется, понял… Ну, хотя бы начал понимать.
– Дэу, ходу отсюда! – донеслось вдруг от стойки. – Беги, они нас окружили!
Шлепая босыми пятками по полу, девочка бежала к нам, а со стороны входа к столу спешили люди в черном.

Глава 11

Я вскочил. Инка метнулась за стойку, подпрыгнула и повисла, поджав ноги, на большом красном рубильнике, торчащем из стены. Под ее весом он опустился – и все лампы в зале погасли.
Что‑то удивленно забубнил киборг. Об аппарель застучали подкованные каблуки.
– Инка! – позвал я, услышав ее быстрые шаги.
Какое‑то движение произошло рядом, стол дернулся. Загрохотали сапоги омеговцев.
Эхо донесло звук выстрела из другого конца зала, крик, лязг железа. А потом стойка взорвалась – похоже, под нее бросили гранату. Во все стороны, оставляя шлейфы черного дыма, полетели шины, некоторые покатились по полу прямо на упавших омеговцев. С той стороны дохнуло жаром, и я попятился.
В глаза ударил свет – на входе включился переносной прожектор, луч его насквозь пробил длинное помещение «Крылатой могилы».
– Альб!
Сжимая в руке автомат, от прохода ко мне шагала Мира. Черная омеговская форма с золотым шевроном на воротнике очень шла к ее решительному татуированному лицу и короткой стрижке. Рядом с карабином наперевес шел Влас – он одежды не сменил.
– Альб, зачем ты прячешься от нас?
Инка с Дэу исчезли, в «Крылатой могиле» не было никого, кроме меня и омеговцев, рассыпавшихся по всему помещению. Даже бармен исчез, не говоря уж про купцов. Значит, омеговцы наскочили не сразу, а уже некоторое время окружали самолет. Наверное, кто‑то из наемников или даже сама Мира заглянули внутрь, и купцы, заметив их в проходе, поспешили уйти.
– Куда они делись? – Мира остановилась рядом. Влас, смерив меня взглядом, быстро прошел мимо.
– Кто? – спросил я.
Помощник сестры остановился неподалеку, повернув ствол карабина в мою сторону, стал искоса наблюдать за нами, прислушиваясь к разговору.
– Проверь здесь все, – бросила ему Мира.
Кивнув, он поспешил к убежавшим за стойку солдатам.
– Ты пришел сюда с карликом, – сказала Мира. – А здесь разговаривал со старым киборгом. Куда они делись?
Я пожал плечами.
– Разносчица вырубила свет.
– Разносчица? Это внучка Ореста!
– Кто такой Орест?
– Предатель. – Она отвернулась, разглядывая помещение. – Пойдем, Альб, мы отвезем тебя в Большой дом.

* * *

Покрытый листами железа грузовик Мира назвала бронеходом. В кузове стояли два ряда сидений, в низких бортах были прорезаны щели для стрельбы. На крыше пулеметная турель. Пулеметчик, высунувшись по пояс из люка, мог вести огонь, поворачивая оружие в разные стороны.
Внутри поместились пятеро омеговцев, Мира, Влас и я. Водитель врубил фару, и бронеход, рокоча двигателем, покатил по ночному городу.
Я холодно спросил у нее:
– Что все это значит?
Меня усадили в железное кресло, прикрученное к полу в конце прохода между сиденьями. Мира сидела рядом; возле раздвижных дверей, подпирая макушкой потолок, устроился Влас. Отсюда я видел весь кузов, обтянутые черной кожей спины омеговцев и кабину с водителем.
– Что именно, Альб? – спросила сестра.
– В термоплане ты произнесла два слова: «Крылатая могила». Почему?
Она пожала плечами.
– Ты несколько раз повторял их, когда вырубился. Бормотал в бреду, пока лежал там на койке. Ты ничего не помнил, когда очнулся, поэтому я повторила их тогда неожиданно, надеялась, у тебя всплывет что‑то в голове. Но потом подоспели кочевые, и всё завертелось.
Город не спал, по улицам сновали люди, часто проезжали машины и повозки. Бронеход качнулся на повороте, и за бойницами поплыла площадка, окруженная приземистой оградой из ящиков. Там горели костры, между ними стояли палатки и ходили черные фигуры.
– Омеговский лагерь, – проворчал Влас, заметив мой взгляд.
– Вы наняли их защищать город?
Он зажал ноздрю пальцем, сморкнулся на борт, почесал продавленную переносицу.
– А что ж делать, если сами не сдюжим.
В голосе его мне почудились насмешка и легкое пренебрежение, будто этот парень с разбойной рожей не очень‑то уважал хозяина города. Я снова обратился к Мире:
– Почему вы устроили засаду возле «Крылатой могилы»?
Она повернулась на сиденье и ответила, глядя мне в глаза:
– А что еще было делать, Альб? Когда ты вывалился из дирижабля, я могла только надеяться, что ты доберешься до Херсон‑Града. Искать тебя у Редута? Нет, в одиночку или с Авдеем ты мог проскользнуть там незамеченным, но наш отряд гетманы точно бы засекли. Мы вернулись в город. Ты упоминал это место, поэтому я и поставила засаду вокруг него. Почему ты появился там, а не в Большом доме? Я не понимаю! С этой «Крылатой могилой» что‑то связано? Почему ты молчишь? Ты что, не доверяешь мне?
– А раньше я доверял тебе, Мира?
Помедлив, она кивнула с решительным видом.
– Да. Во всем. Я была… то есть я надеюсь, что остаюсь самыми близким человеком тебе. И ты нужен всем нам! Нужен городу.
Она врала. Это было очевидно – почему же я не заметил раньше, в термоплане? Мира оказалась плохой актрисой. Хотя тогда я толком не пришел в себя, только поэтому сестре удалось обвести меня вокруг пальца. Но теперь, пусть пока не разобравшись в деталях, я понимал: все это обман. Но пока вокруг полно вооруженных людей Миры, пока я в ее руках, мне остается лишь поддерживать игру.
– Вы схватили тех, кто был со мной в самолете?
Опустив глаза, она недовольно мотнула головой.
– Не знаем, куда они подевались. Нас было не так много, чтобы поставить нормальное оцепление, а «Могила» большая.
– Да не могли они поверху, – проворчал Влас и ткнул пальцем в пол. – Там дыра, значит, есть, под той «Могилой». Лаз. Внизу ж труб всяких полно, туда и ушли. Не, я вам точно говорю…
– Заткнись, – бросил я, и он замолчал, от неожиданности приоткрыв рот. – Я говорю не с тобой, а с сестрой. Как вы расстались с Чаком после погони кочевых?
Она покосилась на Власа, который сидел, сжимая и разжимая большие кулаки, и сказала:
– Он бросил нас, после того как ты свалился в расселину вместе с Авдеем.
– Чак сказал, что ты отказалась платить ему. Угрожала, поэтому он уехал в Инкерман заправлять емкость.
– Брехня, – возразил Влас.
Я перевел на помощника сестры холодный взгляд, и он отвернулся.
– Ты ему поверил? – Мира кисло улыбнулась. – Альб, раньше ты не был таким доверчивым. Он просто бросил нас, понимаешь? Уйдя от погони кочевых, мы остановились. Карлик сказал, что надо починить что‑то в его машине. Мы все вышли размять ноги, а он завел мотор и уехал.
– Не получив денег? Это не в его духе.
Она пожала плечами.
– Наверное решил, что жизнь и термоплан ему дороже монет. Ведь кочевые опять могли появиться, да и гетманы… Он‑то с ними дружен, а вот мы гетманам враги. Мы все равно поймаем карлика и тех, кто был в «Крылатой могиле», никуда не денутся.
Броневик встал, и она приказала:
– Влас, ворота.
Дернув рычаг, он раскрыл дверцу между бойницами, спустил вниз лесенку и выпрыгнул наружу. Зашевелились омеговцы на сиденьях, из кабины высунулся водитель.
– Мы выйдем позже, – сказала Мира, но я все равно, пригнувшись, шагнул к дверному проему и выглянул.
Бронеход, миновав просторную базарную площадь вокруг Большого дома и пристроек, остановился возле древней бетонной ограды. Укреплена она была хорошо: проломы закрыты железными листами, трещины замазаны раствором, поверху решетка с колючей проволокой. За решеткой горели огни и прохаживались часовые – значит, с другой стороны на ограду навешаны мостки.
Дальше высился Большой дом с ветряком и тремя прожекторами на крыше, лучи которых били в разные стороны. Бронеход стоял рядом с тяжелой приземистой машиной, из башенки которой вперед торчал длинный пушечный ствол. Танкер, вспомнил я, их делают в Замке Омега. Херсон‑Град потратил большие деньги, наняв столько солдат, бронеходы, да еще и танкер в придачу.
Поодаль от ворот в стене зиял пролом, под которым лежала груда обломков, вокруг слонялись омеговцы. Я обернулся к Мире.
– Кто устроил взрыв?
Она пожала плечами.
– Шпион гетманов.
– Его поймали?
– Застрелили, когда убегал.
Я отвернулся от нее, размышляя. Уже утром гетманы будут под стеной, значит, мне нужно сделать все этой ночью. Но что именно сделать? У меня был один‑единственный план, основанный на воспоминаниях, которые иногда посещали меня. Бетонный коридор и комната с искрящим прибором – если они где‑то в Большом доме, я должен найти их. Там и откроются все тайны.
Когда Влас подошел к будке у ворот, навстречу вышли двое, омеговец и херсонец. Влас что‑то сказал им, махнул рукой на бронеход. Омеговец принялся отвечать, но тут второй увидел меня и едва не подскочил. Он схватил солдата за плечо, показал в мою сторону и толкнул к воротам. Наемник, кинув на меня взгляд, поспешил вслед за напарником. Влас возвращаться не стал – отошел к будке и сложил руки на груди, наблюдая, как они открывают ворота.
Водитель в кабине обернулся ко мне. Попятившись, я снова занял кресло, сидящий рядом с дверцей солдат потянул рычаг, закрывая ее. Загудел мотор, и броневик въехал на территорию Большого дома.

* * *

– Вспоминаешь хоть что‑нибудь?
Как и раньше, мне не хотелось отвечать на прямо поставленные вопросы Миры, и я молча огляделся.
Чужое место. Чужое и неприятное. Возникло смутное ощущение, что я бывал здесь раньше… но слишком уж неопределенное. В центре зала к потолку шла широкая кирпичная труба с дверью у основания – наверное, внутри пряталась лестница. Под трубой дежурили два омеговца и два херсонца, все с карабинами, только у солдат‑наемников они были без штыков и стволы более длинные. Вокруг в беспорядке стояли лавки, часть помещения отделена временными перегородками, в полутьме за ними я различил в беспорядке разбросанные по полу одеяла. На некоторых спали люди. Выходит, нижняя часть Большого дома превращена в казарму? Не слишком удобно, но врагу, кем бы он ни был, будет нелегко пробиться наверх. Хорошо хоть они догадались устроить кухню снаружи – мы проходили мимо нее, когда покинули бронеход, – а то бы всю башню наполнял запах солдатской стряпни.
– Пойдем. – Мира нетерпеливо потянула меня вокруг трубы. – Я хочу, чтобы ты тут все осмотрел. Может, тогда память вернется, ведь ты провел здесь столько лет.
За ее спиной невесть откуда возникли две невзрачных личности в коротких плащах и пошли за нами. Отдыхающие наемники провожали нас взглядами из‑за перегородок. Часовые под лестницей вскинули карабины к плечам – омеговцы сделали это четко и слаженно, херсонцы медленнее, один чуть не ткнул в себя штыком.
– Альб, тебе знакомо хоть что‑то? – спросила сестра.
– Нет. Хотя, кажется… – Подойдя ближе к кирпичной трубе, я сквозь раскрытую дверь увидел нижние ступени лестницы. Повернувшись к Мире, поймал ее внимательный взгляд.
Казалось, она выжидает, как тогда, в «Каботажнике», решая, как вести себя со мной. Наконец сестра будто бы приняла решение – шагнув ближе, положила руку мне на плечо.
– У нас очень мало времени. Ты что‑то вспомнил?
– Нет, – сказал я. – Ни тебя, ни дома. Ничего.
– Очень плохо. А склон Крыма, свою последнюю экспедицию? То, что нашел тогда?
– Разве я что‑то нашел? До сих пор не уверен…
– Ты прислал сообщение, я говорила тебе. В котором описал… конечно, на клочке кожи многого не напишешь, но Орест когда‑то учил нас излагать свои мысли… Ты написал, что нашел там… – она глянула на охранников и заговорила тише, – нашел оружие. И что с помощью него мы сможем разделаться с гетманами. «Стереть Инкерман с лица Крыма», так ты выразился.
– Выходит, это единственное, что теперь может спасти город? – спросил я.
– Да. Нам надо выехать отсюда до того, как гетманы окружат Херсон. Взять отряд, несколько быстрых машин и спешить к тому месту, где лежит оружие. Я не знаю, что это такое, – никто кроме тебя не знает, – но если мы не успеем, Херсону конец.
– Сколько он продержится в окружении?
– Три‑четыре дня. Может, пять. Мы должны успеть вернуться. Говорят, дирижабль небоходов сгорел, – она внимательно посмотрела на меня. – Ты что‑то слышал про это? Гетманы могли бы договориться с ними и высадить десант прямо в город или сбросить зажигательные бомбы, у небоходов есть такие. Но дирижабля нет, и это даст нам еще пару дней. Альб, нам обязательно надо, чтобы ты как можно быстрее вспомнил все. Если я покажу тебе Большой дом, как думаешь, это поможет?
– Не знаю, сестренка, – отозвался я.
Показалось или она и правда едва заметно вздрогнула, когда я назвал ее так? Кивнув охранникам, чтобы шли следом, Мира поднялась вместе со мной по лестнице, провела через несколько комнат и залов, по длинным круговым коридорам и в конце концов остановилась под приоткрытыми дверями на верхнем этаже Большого дома.
– Ничего, Альб?
Я покачал головой.
– Ну хорошо. Ты устал? Сейчас Влас готовит машины для нашей экспедиции. Выедем до рассвета.
– Но куда мы поедем?
– В ту сторону, куда ты плыл на лодке. А что еще делать? Я пришлю служанку, тебе наполнят ванну. Отдохни, поспи… может, после этого память вернется. Будь готов к поездке.
Взгляд ее был внимательным и цепким. У меня вдруг заколотилось сердце, я кивнул Мире, боком вошел в дверь, закрыл за собой и привалился к ней спиной. Зажмурился. Сердце стучало как тогда, в «Крылатой могиле», – бешено, гулко, и снова мне казалось, что оно стало очень большим, заняло всю грудь. Сквозь стук его донеслись шаги снаружи, голос Миры, отдающей приказы охранникам.
Она продолжала вести игру только потому, что у нее оставалась очень маленькая надежда: я вспомню, что и где нашел под Крымом, и расскажу ей, чтобы спасти город. Но надежда эта таяла с каждой минутой… и что сделает Мира, когда она исчезнет окончательно?

* * *

Управитель Херсон‑Града жил в пяти комнатах под крышей башни. В спальне стоял большой шкаф, из висящей там одежды я выбрал себе свободные темные шаровары, рубаху и куртку с кучей ремешков, петелек и карманов.
В другой комнате обнаружилась полная горячей воды голубая эмалированная ванна, и я долго мылся, залив водой весь пол. Вытерся, облачился в новую одежду, а старую бросил в угол, расчесал перед зеркалом волосы. Потом в дверь постучали, и молодая женщина внесла поднос. Она показалась мне испуганной и робкой, будто все время ждала, что я наброшусь на нее с кулаками. Служанка быстро расставила все на столе под закрытым шторой окном и едва ли не выбежала из комнаты.
Я поел, запивая ужин вином. Из‑за шторы доносился гул двигателей, гудки и громкие голоса, лязг затворов и топот ног – город готовился к осаде гетманов.
Мне не нравилось здесь. Чисто убранные комнаты, мебель, вазы на подоконниках, огромная ванна и картины в деревянных рамах, нарисованные еще до Погибели. И зеркала – непривычно много зеркал, по одному, а то и по два в каждой комнате. Большинство предметов были древними: старьевщики хорошо поработали, выискивая все это в руинах, а потом еще над предметами потрудились мастера, чтобы привести их в нормальный вид. Стоили такие вещи кучу монет, редкий богач может позволить себе подобную роскошь.
Покончив с ужином, я обошел комнаты, осмотрел шкафы, погладил простыни на кровати, пощупал ватное одеяло, заглянул в ящики столов и тумбочек. Там лежала куча всякой мелочи: пряжки, разобранные части оружия, гильзы, перья для письма, обрывки бумаги…
Марк Сид был щеголем, он собирал старинные вещи и любил роскошь.
И себя. Судя по зеркалам, он тщательно заботился о внешности.
А мне это все было неинтересно. Наплевать на очищенные от ржавчины древние вазы, на картины с непонятными пейзажами, на полные вещей шкафы и резные спинки стульев. Перед глазами стояло другое: каменистые пустоши вокруг «Каботажника», развалины, земляная дорога и взломанный асфальт, склоны Крыма, Черная река. Я поднял руки и сжал пальцы, будто держался за руль, вспоминая ощущения, которые возникли на водительском сиденье термоплана. Вот это по мне. Путешествовать интереснее, чем торчать в Большом доме и править Херсон‑Градом. Мира говорила, что мне не сиделось на месте, но ее слова совсем не вязались с тем, что я видел вокруг, с нравом человека, который жил в этих комнатах. Он любил роскошь – и как это совмещается с экспедициями к склонам Крыма?
Присев на край широкой кровати, я натянул сапоги. Встал, несколько раз притопнув, прошелся по комнате. Сапоги, хоть и начищенные до блеска, были не новыми, и все же возникло ощущение, что они мне не совсем по ноге. Вроде бы подходящего размера, но трет в пятке, да и в носке узковато… Разнашивал их не я, а кто‑то другой.
У кровати стоял высокий шкаф, внутри которого оказалось охотничье ружье с лакированным прикладом. На крючках висели две деревянные кобуры с маузерами, в ножнах – длинный кинжал. Я по очереди достал оружие, пощелкал, проверяя бойки. Нацепив кобуру и ножны на ремень под куртку, вытащил кинжал с тонким клинком и гардой в форме подковы, потом маузер. Осмотрел. Изящная рукоять из кости, вороненый ствол, на нем узор… А ведь и оружие это не для меня – мне больше по душе тяжелый пороховой самострел, охотничий нож, обрез с перемотанным кожей обрубком приклада. За время, которое прошло с момента пробуждения в лодке, в голове успел постепенно сложиться образ самого себя. Еще не слишком определенный, размытый, он все равно отличался от образа человека, который мог бы быть хозяином этих комнат. Я не такой! Мне неинтересны древние вещи, я равнодушен к роскоши, предпочитаю простоту – а здесь было все что угодно, кроме простоты.
Маузер оказался разряжен, как и ружье. И ни одного патрона в оружейном шкафу – Мира позаботилась об этом, прежде чем привести меня сюда. Хорошо хоть кинжал мне оставила. Решила, наверное, что будет слишком подозрительно, если оружейный шкаф полностью опустошат.
Отодвинув штору, я выглянул в зарешеченное окно. Стояла глубокая ночь, но город не спал; свет прожекторов озарял крыши обступивших башню зданий, по базарной площади и улицам двигались огни факелов и ламп, проезжали машины. Во дворе Большого дома было тише. Некоторые постройки вплотную примыкали к башне – бетонные площадки, стены, узкие проходы и закутки окружали ее. В тенях прятались часовые, иногда из полутьмы доносилось покашливание или шаги.
Я вернул штору на место, подкрался к двери и приложил к ней ухо. Кроме стука собственного сердца, ничего не слышно. Взяв маузер за ствол, отодвинул засов, толкнул дверь и прыгнул наружу.
Никого. Я‑то думал, Мира оставила там по меньшей мере одного охранника, и приготовился врезать ему рукоятью по голове, но снаружи было пусто. Сестренка, стало быть, не против, чтобы я прогулялся по Большому дому… Не рассчитывала же она, что я просто лягу спать?
Тускло освещенный коридор с одной стороны заканчивался стеной с забранным решеткой окном, а с другой – лестницей, по которой мы поднялись сюда. Если они так легко выпустили меня из комнаты, значит, как‑то следят за мной? Я с подозрением оглядел коридор. Вроде никаких щелей, смотровых глазков…
«Они»? Почему «они»? Есть Мира, есть Влас… Нет, Влас тут ни при чем, он простой исполнитель, по роже видно: этот человек не командует ни в Херсон‑Граде, ни в Большом доме. Так почему же меня не отпускает ощущение, что Мира – не единственная, кого надо опасаться?
Подойдя к лестнице, я стал осторожно спускаться.
Потому что Мира тоже не хозяйка Большого дома и города, посреди которого тот стоит. Потому что есть кто‑то еще, настоящий хозяин. Темная фигура, стоящая за всем происходящим. Это он, тихий и невидимый, смотрит на меня из‑за темных углов, это он поджидает меня в тенях у основания лестницы, он выглядывает из‑за перил сверху, провожая меня взглядом…
Я даже приостановился, задрав голову. В проеме наверху никого не было, никто не следил, как я спускаюсь по ступеням. И все же присутствие постороннего ощущалось так явно, что я поежился.
Сквозь открытую дверь на площадку первого этажа проникал шум. Я видел обтянутое черной кожей плечо одного из наемников‑охранников, неподвижно стоящего сбоку от двери, слышал голоса, храп, звук шагов. Обойдя лестницу, обнаружил железную дверь, закрытую на засов. Медленно, чтоб не скрипнул, сдвинул его.
За дверью от бетонной площадки в две стороны шли пологие лестницы. С одной доносились голоса. Крепко сжимая кинжал, я спустился по ней и остановился у поворота, из‑за которого лился приглушенный свет. Разговаривали два человека, затем к ним присоединился третий. Судя по коротким отрывистым репликам и редким шлепкам, они играли в карты.
Я на цыпочках вернулся обратно, спустился по другой лестнице и снова прислушался. Тишина. Есть там кто‑то или нет? Охранник вполне может сидеть на табурете или дремать, привалившись к холодной бетонной стене…
Сердце быстро стучало в груди. Занеся кинжал, я шагнул за угол.
Никого – пустой серый коридор. Впереди еще один поворот под прямым углом, там на стене горит, мерцая и едва слышно потрескивая, тускло‑желтая стеклянная груша. Она свисает с ржавого крюка на черном проводе, который уходит в дырку в стене.
В неприятном бледно‑желтом свете поблескивали лужицы воды на полу, потеки влаги темнели на стенах. Я двинулся по коридору, приложив руку к груди и выставив перед собой нож. С каждым шагом к повороту сердце стучало все сильнее, и снова мне показалось, что оно разрослось, заняло всю грудь и колотится не только в левой, но и в правой ее половине. Коридор был ужасен. В нем не было ничего угрожающего, но этот бледный, болезненный свет, эта мерцающая желтая лампочка на стене, ее тихое равнодушное потрескивание, кривые бетонные стены и пол в лужицах застоявшейся воды казались порождением ночного кошмара.
Поворот все ближе. Если так будет продолжаться, сердце вообще выскочит из груди, проломив ребра. Хуже всего – непонятно, что же меня так пугает. Этот страх не поддается логике.
Глубоко вдохнув, я шагнул за поворот. Там был такой же коридор, только без лампочки, зато с тремя дверями в стене слева. Две приоткрыты.
Пройдя мимо первой, запертой, я остановился под второй. Сквозь стук сердца услышал бормотание. Глаза почему‑то начали слезиться, я потер их кулаками, посмотрел на побелевшие от напряжения костяшки пальцев, которыми сжимал кинжал, толкнул дверь и шагнул внутрь.
Сутулый человек в заношенной мешковатой хламиде стоял спиной ко мне возле лежанки с длинными ножками на колесиках. Справа на столике – черный железный короб с датчиками, кнопками, рукоятками и стеклянными окошками на передней панели. Сбоку решетка, из нее сыпятся трескучие искры. Под решеткой торчат два скрученных кольцами провода, концы их крепятся к паре электродов. Один загнут крюком, второй прямой и расплющен на конце.
Ощущая приближение темной волны, я медленно пошел в обход человека. Стоя возле койки, он бормотал, глухо и неразборчиво, голос его металлически дребезжал – так могла бы говорить какая‑нибудь старая, почти развалившаяся машина. Локти шевелились, незнакомец что‑то передвигал на койке, звякая железом.
Незнакомец?
Нет, я знал его. Болеслав – вот как его зовут. Он пришел на Крым не то из Киева, сбежав из Твердыни после какой‑то темной истории, не то из легендарного Вертикального города – всякое болтали. Бывший монах стал лекарем в Большом доме. А потом и палачом.
Темная волна катилась ко мне. Болеслав поднял голову. Я уже стоял сбоку от него и видел, что на краю койки лежит железный судок, где поблескивают инструменты: скальпели, пилочки, длинные тонкие сверла и маленькие тисочки. Меня передернуло при виде их. Заломило в затылке, заныли суставы пальцев.
Старик повернулся.
Глаза на сером узком лице безумно сверкали. На шее сбоку был глубокий разрез, залитый чем‑то вроде застывшего воска, сквозь мутный слой его виднелись мышцы и гортань. К разрезу крепился небольшой пластиковый коробок с верньером и решеткой динамика, от которой под воск уходили несколько проводов и тонких трубок.
Серые сухие губы разомкнулись, рот широко раскрылся, ярче сверкнули глаза. Подавшись ко мне, Болеслав что‑то прокричал – но слышен был лишь отголосок крика, будто слабое эхо, донесшееся из темно‑красной пещеры рта, в которой судорожно дергался язык. Меня замутило, покачнувшись, я выпустил кинжал и ухватился за койку, чтобы не упасть.
На коробке мигнула лампочка. Болеслав поднял дрожащую руку и подкрутил верньер. Загорелась другая лампочка, он снова разинул рот, мышцы под слоем воска сдвинулись, и отдающий металлом голос прогремел в комнате:
– МУТАНТ?
Этот голос будто тараном ударил меня. Я отпрянул, едва устояв на ногах, обеими руками вцепился в койку, но она поехала, скрипя колесиками, и я упал на колени, схватившись за грудь. Сердце колотилось там, но не одно – ДВА СЕРДЦА!
А потом темная волна накрыла меня.

Глава 12

Воспоминания накатывали, отступали, на несколько мгновений показывая происходящее вокруг – и накрывали меня опять.
…Я стою на коленях перед осколками разбитой вазы в зале первого этажа Большого дома. Из порезанного пальца капает кровь. Надо мной склонилась смуглая женщина с узкими черными глазами – это моя мама. Я не боюсь ни крови, ни пореза, ни боли, но плачу, потому что знаю: она должна отругать меня за разбитую вазу, а так пожалеет. Хотя кое‑чего я все же боюсь – лекаря Болеслава, который живет в подвале. Мама поведет меня к нему, чтобы замазать палец. Болеслав совсем недавно у нас, говорят, он монах из Киева (я знаю, что Киев – сказочный город далеко‑далеко отсюда), где он мучил людей и животных, то есть мутафагов. Искоса, незаметно я смотрю на маму. Она хмурится, пытаясь выглядеть разозленной, но потом улыбается и протягивает ко мне руки. Раздаются шаги – к нам идет девочка, она немного старше меня и на голову выше. У нее родинка над левой бровью. Это моя старшая сестра. Сводная. Я уже понимаю смысл этого слова: у нее другая мама, хотя тот же, что и у меня, отец. Из‑за этого она не любит маму, а мама не любит ее. Сестра не улыбается, она вообще никогда не улыбается, разве что когда из своей рогатки убивает птичек во дворе Большого дома.
Мы с мамой смотрим на нее.
А сестра идет к нам.
Не одна.
Она ведет за руку… ведет за руку… она ведет к нам еще одного меня!
Я вскрикнул, увидев того, кто ковылял, переставляя короткие ножки, рядом с сестрой – светловолосого малыша с яркими голубыми глазами.
Вскрикнул – и вынырнул из темной волны.
– Мутант! – продребезжала машинка на шее Болеслава, который шагнул к искрящему прибору. – Почему ты вернулся?
Движения его рта, языка и губ пугающе не соответствовали ритму слов, вылетающих из пластиковой коробки на шее. Зато лампочка на ней мигала им в такт.
– Как себя чувствуешь, мутант? Я хорошо поработал над тобой, но ты долго держался, ничего не говорил.
Мои руки все еще лежали на груди, и я слышал их: два моих сердца, бьющиеся в унисон. Слышал, как тогда, в этой же комнате много лет назад, когда лежал на койке. Но не той, что стоит здесь сейчас, а широкой и застеленной покрывалом.
…Болеслав, еще не лишившийся голоса из‑за редкой болезни связок, без динамика на шее, склоняется надо мной. Вдоль стен полки с банками, где плавают зародыши мутафагов и заспиртованные внутренности, человеческие и звериные. На подставке в углу стоит панцирный волк с отпиленной головой, а его голова валяется в полном крови жестяном ведре рядом. Из шеи торчит шланг, идущий к компрессору у полок, обритая грудь волка вздымается, когда в легкие поступает воздух.
У койки двое: пожилой мужчина с большим крючковатым носом и высокий статный красавец, тоже немолодой, с крупными, правильными чертами лица.
Болеслав, приставив к моей груди воронку стетоскопа, приник ухом к другому его концу.
– Я повторяю, – брюзгливо произносит он, выпрямляясь, и сразу становится понятно, что бывший монах не любит этих двоих. – Ошибки нет. Твой сын – мутант, у него два сердца. Мутантское отродье, это все его мать… Управителем Херсон‑Града не может быть мутант.
– Заткнись! – Высокий, подняв руку, делает шаг к койке, полы светлых одежд взлетают.
Я сажусь, опустив на пол ноги в походных сапогах, еще заляпанных грязью пустошей, окружающих Херсон‑Град. Мутант? Я – мутант? Но мать нормальная, ведь не все кочевые – мутанты! Нет, этого не может быть! Или может? Я и раньше смутно осознавал, что со мной что‑то не так. Иногда после бега или драки слышал громкое биение в груди, которое доносилось будто бы из двух мест. Наверное, подспудно я давно понимал, что отличаюсь от других людей, но гнал от себя эти мысли.
Высокий мужчина хватает Болеслава за горло.
– Ты не расскажешь об этом никому. Никому, понял?
– Август! – Второй, скользнув по мне сочувствующим взглядом, подходит к высокому и мягко берет его за руку. – Не надо.
– Орест, если про это узнают…
Орест – ну конечно, это он! Тот, кто проводил со мной времени гораздо больше вечно занятого отца, кто очень многому научил меня, был мне дороже, чем Август Сид…
Я не слушаю, о чем они говорят: несколько мгновений назад мне показалось, что за приоткрытой дверью кто‑то есть, и теперь догадка перерастает в уверенность. Орест что‑то говорит отцу, тот отвечает, а дверь приоткрывается все шире.
И теперь я вижу лицо того, кто прячется за ней. И его волосы. Там стою я! Это я подслушиваю разговор в комнате, это я заглядываю в комнату, где сижу я сам!
И снова прошлое исчезло, откатилось назад вместе с темной волной, показав настоящее: бетонную комнату, под стеной которой уже не было полок, меня, стоящего на коленях рядом с перевернутой койкой, и Болеслава. Ужас сменился яростью. В этой комнате старик пытал меня! Из‑за него я потерял память!
Когда койка перевернулась, инструменты из железного судка выпали. Я не видел свой кинжал, поэтому схватил с пола скальпель, вскочил и шагнул к Болеславу.
– Не подходи, отродье! – задребезжала машинка на его горле.
Он попятился. Я шел на него, ощущая близость новой волны. Еще немного, и я снова захлебнусь прошлым, мне надо добраться до палача и убить прежде, чем это произойдет. Он спиной натолкнулся на столик, тот качнулся, из прибора посыпались искры. Не оглядываясь, Болеслав отвел назад руку и опять задвигал серыми губами. Машинка проскрипела:
– В этот раз не уйдешь от меня, мутант. Тогда тебе Орест помог, но теперь все расскажешь.
Я замахнулся скальпелем, чтобы ударить тонким заточенным лезвием в морщинистое лицо – но вместо него там было уже другое, очень хорошо знакомое мне. Лицо Ореста. Он говорил, как всегда, рассудительно и негромко:
– Другого выхода нет, Алви. Марк рассказал все, тебя казнят, повесят на городских воротах. В городе есть те, кто очень не любит твоего отца. Они раздуют эту историю. Еще бы, наследный управитель – мутант.
…Я сижу на краю повозки, запряженной двумя манисами, рядом кутается в плащ мать, вожжи держит ее старый слуга. На моих коленях заряженное ружье, на поясе висит револьвер.
– На Крыме к мутантам относятся не как в Пустоши, – продолжает Орест. – Их терпят, потому что влияние Ордена здесь слабо. Но управитель Херсон‑Града… нет, Марк сделает все, чтобы ты не стал им.
…А потом все меняется. Лагерь кочевников: горят костры вокруг шатров и палаток из шкур, ходят смуглые люди, в пыли спят ящеры. Нет, не в пыли – это сухой ил Донной пустыни. Вокруг скалы, состоящие будто из пластов грязи, наляпанных один на другой. Жарко, солнце плавится в рыжем небе. Моя мать – уже не такая красивая, с морщинами у глаз и поджатыми губами – сидит у входа в самую большую палатку и перебирает что‑то в сите. Шкура за ее спиной откинута, в проеме стоит рослый старый кочевник, у него гребень темных, пропитанных маслом катрана волос и неестественно вытянутая голова с высоким бугристым лбом. А еще у него очень широкая, выпуклая грудь. Наверное, потому, что у старика, как и у меня, два сердца. Хотя моя грудь обычных размеров, ну разве что выглядит немного мощнее, чем у нормального человека.
Среди кочевников есть и люди, и мутанты. Последние отличаются бугристыми высокими лбами, некоторые горбаты, с очень длинными четырехпалыми руками, многие поросли густой темной шерстью.
Хан, вождь клана и брат моей матери, наблюдает за мной. Мать, позабыв про сито, тоже смотрит. Опустившись на одно колено, я пытаюсь сильнее согнуть ребро маниса, чтобы набросить на верхний конец тетиву, скрученную из жил. Я сильный, но кость дальше не сгибается. На меня падает тень, поднимаю голову – высокий кочевник с рыжеватыми, заплетенными в две косицы усами стоит надо мной. Это Стоян Верзила, старший из братьев‑мутантов, лучших воинов племени. «Лучший воин» не значит «самый умный» – разговаривают Верзилы с трудом.
Что‑то промычав, он кладет руку на мое плечо, но я сбрасываю ее.
– Дай! – рычит Стоян. – Помогу!
Опустившись рядом, Верзила по‑особому перехватывает кость, просовывает под нее руку и, согнув длинную волосатую кисть, упирает изгиб в колено. Нажимает – и вот, готово, петля на конце тетивы наброшена. Стоян ухает, его довольная веснушчатая морда совсем близко…
…Только это не Стоян, я вижу серое лицо Болеслава. Оказывается, я попытался ударить его скальпелем, но старик отбил мою руку электродом и замахнулся вторым, согнутым крюком.
…А я уже в другом месте. Лежу, выставив голову над краем ущелья, в глубине которого из дыры в каменном склоне торчит продолговатое металлическое тело с плавниками и прямоугольным выступом на середине. Из выступа выдвинут штырь с косой перекладиной, похожий на большую антенну. Далеко за моей спиной высится до небес склон горы Крым, а рядом лежат братья Верзилы. Мы со Стояном одновременно смотрим вверх. В ночном небе висит платформа – необычайно низко. Как правило, они парят где‑то за облаками, а эта спустилась чуть не к самой земле. Жаль, что сейчас темно, днем мы бы впервые смогли хорошо разглядеть одну из этих странных штук, а так видим лишь темный круг, закрывший звезды. По нему ползут переливающиеся блекло‑зеленые огни, а потом в центре что‑то сдвигается, и оттуда выстреливает тусклый столб света, накрывающий железное тело внизу. На миг ущелье занимается зеленым огнем, потом свет гаснет, и платформа взлетает.
– Видали? – шепчу я братьям. – Там некроз был, а теперь исчез! Выходит, платформы управляют некрозом? Или только пытаются… Короче, Стоян, мы теперь к этой штуке спуститься можем. Пошли!
Опираясь на его плечо, я поднимаюсь на колени, и тогда ущелье с древней машиной, братья Верзилы и склон Крыма исчезают.
…Я стоял на коленях возле перевернутой койки, надо мной, обеими руками сжимая изогнутый электрод, навис Болеслав.
– Два сердца у тебя, мутант? Одного я тебя лишу, сможешь с другим жить?
Конец крюка впился в мою грудь. Зеленоватый свет, похожий на ползающие по днищу платформы огни, мигнул под рубахой. Меня качнуло назад, а крюк вместе с рукой Болеслава отбросило в другую сторону, и он выпустил электрод, бешено сверкая глазами. Машинка на горле задребезжала:
– Силовая броня? Это технология доминантов, откуда она у тебя?!
Кулаком я врезал ему в живот и вскочил. Скальпель с кинжалом валялись на полу рядом, но они были не нужны мне.
В коридоре послышались быстрые шаги. Болеслав заголосил что‑то про мутанта, доминантов и броню, я схватил его за шиворот и толкнул что было сил. Влажный беззубый рот раскрылся, коробка на шее затрещала, замигала лампочка. Болеслав боком налетел на стол с прибором, перевернув его, упал. Из прибора посыпались искры.
– Стой! – донесся от двери голос Миры.
Не глядя туда, но видя краем глаза два силуэта в проеме, я схватил прибор с пола, обрывая провода, занес над дергающимся стариком. Машинка заголосила испуганно и злобно, а я с размаху опустил тяжелый короб на его грудь, вложив в удар весь свой страх и всю ненависть к этому человеку.
Черный металлический угол проломил ребра. На машинке вспыхнули разом все лампочки. Треснул динамик, судорожно сжались уходящие в шею трубки.
Старик дернулся и затих. От горла поднялась струйка дыма.
– Назад!
Мира с разбегу врезалась в меня плечом и отбросила от Болеслава. Зацепившись за перевернутую койку, я упал, заметил свой кинжал, схватил его и вскочил.
Вслед за сестрой, наставившей на меня автомат, в комнату вошел человек в светлом костюме, с золотыми кольцами на длинных тонких пальцах, далеко торчащих из просторных рукавов. Половина лица его была замотана бинтами, другая обожжена, и на ней, в окружении морщинистой розовой кожи, горел ярко‑синим огнем неестественно выпученный глаз. Пучки серебристых волос росли между бледно‑желтыми проплешинами на темени.
– Марк, он его убил!
Марк Сид шагнул к старику – движения были изящными и быстрыми, он будто скользил по полу, – присел на одно колено, просунув руку под затылок Болеслава, приподнял ему голову и заглянул в глаза.
– Ну что же, сестренка, ты, как всегда, права. Ну и мутант с ним, мутант с ним. – Голос Марка звучал ровно и спокойно, но с ним было что‑то не так, будто слабые искорки безумия проскакивали в нем. – Старичок совсем выжил из ума, от него было мало пользы. Ты же видела, он даже выбросил свою коллекцию кишок.
Легко выпрямившись, Марк плавно повел рукой в сторону стены, на которой до сих пор остались следы от полок.
Я стоял перед Мирой, целящейся в меня из автомата, с кинжалом и скальпелем в руках, не спуская глаз со своего брата‑близнеца.
– Алви, ты наконец все вспомнил? – Марк, скользнув к Мире, положил руку ей на плечо. Сестра улыбнулась, слегка повернув к нему голову.
– Почему на «Каботажнике» ты соврала мне, что я управитель Херсон‑Града? – спросил я у Миры.
Она пожала плечами.
– Мне нужно было доставить тебя сюда, а так было легче управлять тобой.
– Сестренка у нас умная, Алви, – добавил Марк. – Можно я буду называть тебя так? Все звали тебя Альб, но мне больше нравится твое настоящее имя. Мира все сделала правильно. А вдруг ты вспомнил бы, где спрятана машина, и сказал ей?
– Но я не вспомнил.
– Тогда – нет, а теперь… Ведь вспомнил же?
Марк Сид говорил спокойно и доброжелательно. На левой, замотанной бинтом половине лица оставалась узкая щелка, где прятался глаз, он казался темным и узким, составляя контраст с правым – большим, круглым, выпученным.
Я тоже был спокоен. Два моих сердца тихо стучали под рубашкой, в голове прояснилось. Ощущение себя было упоительным – вспомнив прошлое, я стал полноценным человеком!
– Брось ножи, – сказала Мира. – Альб, слышишь? Брось их, или получишь очередь в грудь.
– В одно из твоих сердечек, а может, и в оба! – захихикал Марк, и снова искры безумия сверкнули в его голосе. Веко выпученного глаза дернулось.
Я сделал, как сказала Мира, повторяя про себя: «Алви Сид… Алви Сид…» Поставил койку на все четыре ножки и присел на нее. Алви Сид – да! Это было оно, мое настоящее имя!
– У нас мало времени, брат. – Губы Марка тоже были обожжены, сухая морщинистая кожа то натягивалась, то шла морщинами и уродливыми складками, когда он говорил. – Машины почти готовы, надо выезжать, а иначе гетманы не оставят от нашего тихого городка камня на камне. Не ответишь ли ты на некоторые мои вопросы?
Он вдруг хихикнул и прикрыл рот, будто извиняясь. Мира, опустив автомат, с беспокойством глянула на брата.
– Марк… – начала она.
– Нет‑нет, ничего, ничего, пусть отвечает! Алви, скажи: что ты нашел под Крымом? На что это похоже? Мы знаем, это военная машина, но…
– Я буду отвечать на один ваш вопрос, а вы – на один мой, – предложил я.
– Альб, ты не в том положении, чтобы… – начала Мира, но Марк перебил ее, взмахнув рукой:
– Пусть, пусть спрашивает! Только о чем тебе спрашивать? Разве ты не вспомнил все в этой комнате? Ведь я так и рассчитывал, так и думал, что тебя потянет сюда, как только ты очутишься в Большом доме…
– Вспомнил, но хочу прояснить подробности. Чтобы все уложилось в голове. Как вы узнали про мою находку?
– Нет, ты первый, первый! – захихикал Марк. – Я задал вопрос первым, отвечай ты… А какой вопрос я задал? Мира, сестренка, какой…
Лицо его исказилось, он вскинул руки, прижал ладони к изуродованному лбу и застыл с приоткрытым ртом.
Теперь настал черед Миры взять его за плечо. На суровом лице сестры была жалость.
– Марк, успокойся, – попросила она. – Все хорошо, слышишь? У нас все получится. Марк!
– Да, да… – забормотал он. – Но иногда оно ускользает… все… прошлое, настоящее, весь мир – проваливается куда‑то, я вишу в пустоте, она темная и страшная, холодная… – Подкрашенные лаком перламутровые ногти на длинных пальцах все глубже впивались в бинты и обожженную кожу, продавливали ее. Мне показалось, что из‑под указательного пальца засочилась желтоватая сукровица.
– Маска! – хрипло прошептал Марк. – Это ведь только маска! Он надел ее на меня. Мой Алви, жестокий брат, мой брат‑мутант надел на мое красивое лицо ужасную маску, и тогда я тоже стал ужасным.
– Марк, прекрати!
Мира схватила его за руки, отвела их от лица, в верхней части которого остались глубокие отметины.
– Оно не заживет никогда, если ты каждый раз будешь раздирать…
– Оно и не должно заживать! – взвизгнул он. – Это маска! Я не хочу, чтобы она насовсем пристала к лицу…
– Марк, это ожог, а не маска. И если ты…
Из коридора донеслись шаги, и в комнату заглянул Влас.
– Почти готово, только мне пулемет нужен и ленты… – здоровяк начал говорить еще в коридоре, но замолчал, когда увидел нас. – Э, а чё со стариком?
– Влас, уведи Марка, – приказала Мира.
– Я никуда не пойду! – злобно взвизгнуло дрожащее, перепуганное существо, стоящее рядом с ней. Веко выпученного глаза непрерывно дергалось, торчащие из рукавов тонкие кисти ходили ходуном, как крылышки беспомощного цыпленка. – Я управитель Херсон‑Града, я хозяин Большого дома, я – Марк Сид! Марк Сид!
– Марк, успокойся! – Мира коротко, без замаха ударила его по щеке.
Брат по‑женски взвизгнул, прижал руки к лицу и нагнул голову, будто пытаясь уберечься от новых ударов.
– Влас, уведи его, – повторила сестра. Казалось, она готова расплакаться.
Здоровяк кинул на меня хмурый взгляд, взял брата за плечи и повел из комнаты. Тот не сопротивлялся, брел, волоча ноги в изящных туфлях и прикрыв забинтованное лицо.
– Скажи оружейнику, что я приказала выдать тебе патроны и пулемет! – крикнула Мира вслед.
Когда шаги в коридоре стихли, она обернулась с искаженным от ярости и злобы лицом. Я сидел в той же позе на краю кушетки. Автомат взлетел, она шагнула ко мне, выставив перед собой оружие, ствол почти коснулся моей груди.
– Почему бы мне не пристрелить тебя, как бешеного шакала, Альб?
Мгновение я колебался. Можно было схватить за ствол, дернуть вбок, ударить ее в лицо, попытаться вырвать автомат… Нет, не выйдет. Мира лучший, чем я, боец, и в прямом поединке справится со мной если не легко, то по крайней мере без особых усилий. Да к тому же я в подвале Большого дома и не выберусь отсюда живым, даже если смогу одолеть сестру.
– Вы до сих пор не знаете место, где спрятана военная машина древних, – напомнил я.
– Машина! – фыркнула она. – Я вообще не уверена, что там есть что‑то полезное для нас.
Я приподнял бровь.
– А этот автомат? Кажется, сейчас машина с таким оружием на борту – единственное, что может спасти вас от гетманов.
– Нас? – она опустила автомат. – Город, а не нас. Мы можем уехать ночью, найдем новое место и заживем там. Деньги, стволы, сендеры – все у нас есть. Если…
Я покачал головой.
– Марк на это не согласится. Он всегда любил власть, разве нет? Именно поэтому он выдал меня, как только узнал, что я мутант, стал угрожать отцу с матерью, что приведет сюда монахов из Киева. Или не он, вы оба? – я заглянул в ее лицо. – Ну да, признайся, это был ваш общий план? Скажи мне, сестренка: после того как мать уехала вместе со мной, вы отравили отца? Вы двое и Болеслав? Я слышал, Август Сид умер как‑то подозрительно быстро после нашего исчезновения…
– Он заболел!
Я покачал головой.
– Заболел после того, как Болеслав подлил что‑то в его питье или подсыпал в еду?
Мира молчала, постукивая цевьем автомата о ладонь, и я добавил, кивнув на тело под стеной:
– Ну и уроды вы трое.
– А ты мутант, – отрезала она. – И у меня нет времени слушать эту чушь. Ты будешь отвечать на мои вопросы…
– А ты – на мои.
Ее лицо снова исказилось, она качнулась вперед, вскинув оружие.
– Ну и что? – спросил я, глядя на вороненый ствол, едва заметно дрожащий прямо перед глазами. – Хочешь убить меня, чтобы так ничего и не узнать?
– Я хочу изуродовать тебя! Так же, как ты изуродовал Марка!
– И это первый мой вопрос, – согласился я, отодвигаясь в сторону от ствола. – Я пришел в Инкерман вслед за ним, когда его интриги в ущелье уже раскрылись, и столкнул его в гейзер?
Она отступила, слегка опустив автомат.
– Да! Вы дрались, ты бросил его в кипящий пар. Решил, что он погиб, и пошел назад в Херсон‑Град. Но Марк выжил. Под ущельем у него был спрятан сендер. Он поехал вслед за тобой. Прибыл в Херсон‑Град едва живой, весь в струпьях, язвах… Сказал мне, что ты где‑то здесь. Мы начали искать через наших соглядатаев в городе и нашли, когда ты разговаривал с киборгом в «Крылатой могиле». Наш человек подслушал вас, ты показывал киборгу этот автомат, говорил, что нашел древнюю военную машину под склоном и хочешь, чтобы он отправился с тобой туда…
Я щелкнул пальцами, когда все наконец сложилось воедино.
– Что ты нашел под Крымом? – спросила сестра.
– Ты же сама сказала: военную машину. Если…
– Мутант! – Ствол снова взлетел и на этот раз ткнул меня в лоб. Отпрянув, я ударил по автомату кулаком, Мира шагнула в сторону и быстро приставила оружие к моему виску.
– Ты будешь отвечать на мои вопросы, как я отвечаю на твои!
– Убив меня, ты ничего не добьешься.
– Я удовлетворю свое желание убить тебя, вот чего я добьюсь! А это очень, очень сильное желание! Говори!
– Ну хорошо…
Я слегка оттолкнулся от пола, заставив койку подкатиться к стене, уселся поудобнее и оперся спиной.
– В племени, куда сбежала мать, я стал следопытом. Во время одной из вылазок мы с Верзилами нашли древнюю машину. Место было накрыто некрозом, но в ночь, когда мы увидели его, с неба спустилась платформа.
– Платформа опустилась к земле? – переспросила она.
– Зависла невысоко над расселиной, где застряла машина. Оттуда ударил луч… не света, это был какой‑то странный столб… будто какой‑то энергии. Не могу описать его. Потом платформа улетела, а некроз исчез.
– Платформы и некроз связаны?
– Я не знаю. Главное, что некроз пропал, и мы смогли спуститься к машине. Я мало что понял в ней, но там было оружие. К примеру, таких автоматов там несколько стеллажей. И патроны в ящиках. Кочевники ко всему этому отнеслись недоверчиво, а я взял один вместе с запасом патронов.
– И ты пришел в Херсон‑Град к Оресту, чтобы он помог?
– Э нет, сестренка, теперь твой…
– Не называй меня сестренкой, мутант! Только Марк…
– Теперь мой черед спрашивать. Почему Марк поехал к гетманам?
Она опустила автомат.
– Неужели не ясно? Потому что Инкерман – самый сильный клан Крыма. Потому что он угрожает Херсон‑Граду. Потому что напрямую его не победить…
– …А Марк всегда был хитрым лжецом, – подхватил я. – Вспомнить только, как он легко разобрался со мной и нашими родителями – со всеми, кто стоял на пути к власти. Значит, вы с ним придумали очередной хитрый план? Он едет в Инкерман с дипломатическим визитом и взрывчаткой в багажнике? И всего с несколькими охранниками, чтобы усыпить бдительность гетманов? В Инкермане интригует, ведет беседы с главами Домов, обещая каждому поддержку ХерсонГрада, если тот захочет разогнать Раду, обещает жениться на Ладе Приор, а потом в нужный момент устраивает взрыв и бежит, оставив позади междоусобную войну? Кажется, в этот раз вы перехитрили сами себя.
Она качнула головой.
– Это был план Марка, я не хотела, чтобы он ехал туда. Слишком… слишком хитро.
– Нет, Мира, ты такая же хитрая сволочь, как мой братец. Ведь ты сама сообразила обмануть меня, когда узнала от Чака, что я ничего не помню. Ну ладно, я знаю, что ты еще хочешь спросить: чем я был занят в Херсон‑Граде. Так?
– Отвечай! – потребовала она.
– Я хотел увидеть город, в котором прошло детство. И Ореста. Он был единственным, кроме матери, дорогим мне человеком. Увидеть его и расспросить про древние машины…
– Твоя мать уже мертва?
– Умерла четыре сезона назад. По обычаю племени ее тело сожгли, смешали с илом Донной пустыни и развеяли с вершины скалы.
– Никогда не любила эту женщину. Продолжай. Ты оставил своих мутантов снаружи?
– Да. Они переполошили бы охрану на воротах и привлекли внимание ко мне, поэтому спрятались на равнине. В городе я нашел Ореста. Оказалось, он все еще служит в Большом доме советником, хотя живет не там…
– От старика было все меньше пользы, – проворчала Мира.
– Но он знал про планы Марка. Знал, что тот отправился к гетманам. Орест считал, что из‑за этого на Крыме может стать совсем плохо. Если Марк, которого он ненавидел, сможет ослабить Дома, если гетманы поубивают друг друга, а вы с братом наймете омеговцев и разобьете Инкерман… Марк в конце концов стал бы хозяином всего Крыма, а потом спустился бы в Донную пустыню. Это была угроза и для кочевых, для моего племени. Орест рассказал мне все это. А еще рассказал про Дэу, старого киборга, способного подключаться к машинам древних. Когда я появился к Херсон‑Граде, Дэу не было, он ушел куда‑то со старьевщиками и должен был вернуться через две декады. Орест сказал, что познакомит нас, что Дэу пойдет со мной и поможет разобраться с машиной. Но ждать его в Херсон‑Граде для меня было опасно, к тому же в это самое время Марк проворачивал в Инкермане свои делишки. Я решил отправиться туда, найти и убить его. Потом вернуться в Херсон‑Град, где как раз должен появиться Дэу, и вместе с ним идти к машине. По дороге к нам должны были присоединиться кочевники, прячущиеся в пустошах снаружи. Как я потерял память, Мира? Из‑за него? – я показал на труп Болеслава.
– Старик перестарался, – сказала она. – Когда Марк, обожженный и не в своем уме, вернулся из ущелья в Херсон‑Град, когда мы нашли тебя, уже было понятно, что его план в Инкермане сорвался. Что‑то получилось, что‑то нет, но настоящая гражданская война между Домами так и не началась. И теперь гетманы нападут на нас. Городские ополченцы и нанятый полк омеговцев не смогут справиться с ними, у гетманов слишком много техники и людей. Тут подвернулся ты со своим оружием. У нас не было другого выбора, кроме как попытаться заполучить его. Только ты не говорил, где оно спрятано. Склон Крыма большой, ущелий под ним много, искать можно до бесконечности. Тебя били, потом Болеслав сказал, что сможет добиться ответов при помощи своего нового прибора. Мол, воздействие электротока определенной частоты на мозг заставит все рассказать… Мы не очень‑то ему верили, он постепенно сходил с ума, но время поджимало. В любой день гетманы могли закончить подготовку к войне и выступить к Херсон‑Граду, а ты ничего не говорил даже под пытками. Мы отдали тебя Болеславу…
– Как я сбежал?
– Тебе помог Орест. У старика были верные люди в Большом доме. Так что ты нашел под Крымом, Альб? Что это за машина?
– Дирижабль, – сказал я, и Мира уставилась на меня.
– Что? Дирижабль? Но откуда ты знаешь, что он старый? Может, это небоходы…
– Его корпус обтянут резиной, под ней металл… с виду очень тяжелый. Я вообще не понимаю, как такая штука могла летать. Гондола будто приварена к емкости. На корме винт. А внутри много такого, чего не умеют делать в наше время. Разное оружие.
Она кивнула.
– Значит, мы пойдем туда и либо запустим этот дирижабль, прилетим на нем и разобьем гетманов, либо снимем с борта оружие и привезем назад. Где эта машина, Альб?
– С чего ты взяла, что я скажу тебе?
Она прищурилась, постукивая пальцами по стволу.
– Уже завтра гетманы окружат Херсон‑Град, и через четыре‑пять дней ему конец. Ты не хочешь помешать этому?
Я пожал плечами.
– Сестренка, вы изгнали меня много лет назад. Ты думаешь, я сделаю хоть что‑нибудь, чтобы помочь городу, которым управляет пара таких уродов, как вы с братом?
– Тогда, возможно, ты сделаешь это, чтобы помочь одному человеку. Видел двери, когда шел по коридору? Идем, я покажу тебе, что находится за третьей.

* * *

– Орест! – я шагнул вперед, и ствол автомата уперся мне в шею под левой скулой.
Я думал, они убили его, после того как поймали меня. Но он висел передо мной – изнеможенное голое тело, распятое на перекрещенных балках, концами уходящих в бетонный пол! Руки и ноги крепко примотаны проводом без изоляции, который витками переходил с одной балки на другую и тянулся к большому аккумулятору под стеной. Рядом деревянная кадушка с водой, откуда торчали связанные проволокой гибкие прутья.
– Вода усиливает боль. А это – шутка Болеслава. – Мира показала на венок из колючего терновника, надетый на бритую голову старика. – Он сказал, что когда‑то до Погибели была религия, приверженцы которой молились распятому мутанту…
Орест застонал, воспаленные красные веки поднялись, и полные муки глаза уставились на меня.
Локтем отбросив автомат, я ударил стоящую сбоку Миру, она упала на колени и ткнула меня кулаком под дых. Перехватило дыхание, я попытался вцепиться в короткие волосы, но пальцы соскользнули, а сестра вскочила, попав лбом мне в лицо. Я снова ударил ее… Потом что‑то грохнуло, мир подскочил и повернулся.
Я лежал на полу, разбросав руки, прижавшись пульсирующим болью затылком к холодному бетону. Надо мной стояли Мира и Влас, он держал за ствол револьвер.
– Подними его, – велела сестра, рукавом вытирая бегущую из носа кровь.
Здоровяк сунул револьвер в кобуру, нагнулся и, далеко отведя в сторону руку, с размаху врезал мне по уху. Голова мотнулась, я прикусил язык и закашлялся, брызгая кровью.
– Ладно, хватит, – сказала Мира. – Подними.
Схватив за плечи, Влас поставил меня на колени и повернул лицом к Оресту. Старик смотрел на нас мутными от боли глазами.
– Видишь его? – Мира присела на корточки, взяв меня за подбородок, приподняла голову. – Ему было очень больно сегодня. И вчера. И позавчера. Болеслав любит… любил каждый день приходить сюда и, как он выражался, «проводить опыты по влиянию электрического тока на сокращения человеческих мышц». Теперь Болеслава нет, так что этим займется Марк. Он всегда с интересом наблюдал…
– Через четыре дня Херсону конец, – прохрипел я.
– Да. И все эти дни жизнь твоего учителя, как и твоя, будет наполнена болью. Хочешь избежать этого? Скажи, где находится машина.
– Я скажу – и вы будете дальше пытать его.
– Нет, мы отпустим и тебя и Ореста. Вы нам не нужны.
– Врешь. – Плюнув кровью на Власа, я плечом отпихнул его и выпрямился. Здоровяк занес кулак, но Мира сказала: «Нет!», и он с недовольным рычанием отступил.
– Ты врешь, сестренка. – Я ухмыльнулся ей в лицо окровавленным ртом. – Ты знаешь это, и я знаю. Назову место только после того, как Орест будет в безопасности.
– А что помешает тебе соврать нам?
Я рассмеялся. Наверное, выражение моего лица было достаточно безумным, потому что Мира с Власом переглянулись.
– Чему ты радуешься, Альб?
– Тому, как в нашей дружной семье доверяют друг другу. Хорошо, так что же нам делать? Я не скажу, где машина, потому что уверен: ты обманешь меня. Ты не отпустишь Ореста, потому что уверена: я обману тебя. Как нам быть, Мира?
Несколько мгновений она колебалась, потом решила:
– Мы едем вместе. Всей нашей дружной семьей, Альб. И прихватим с собой Ореста. Ты будешь показывать направление.

Глава 13

Прожекторы на крыше Большого дома озаряли готовый отправиться к склону Крыма караван из шести машин: большого тяжелого вездехода на гусеницах, трех мотоциклов с колясками и двух сендеров.
– Шевелись! – Влас пихнул меня прикладом между лопаток.
Еще не рассвело, но на востоке небо из черного стало серым. Куртку у меня отобрали, ночной ветер, задувая под рубаху, приятно холодил кожу. Слегка ныл затылок, но в голове прояснилось окончательно, вернувшаяся память сделала меня молодым, сильным, здоровым, готовым действовать.
По двору сновали люди, слышались команды, кашель, топот ног и плеск воды. В деревянной бадье на козлах умывались голые по пояс омеговцы, одетые солдаты с ружьями за спинами построились шеренгой. Поблескивая серебряным шевроном на рукаве, перед ними прохаживался пожилой подтянутый сержант, похлопывал по рукояти маузера в деревянной кобуре и что‑то отрывисто говорил – будто лаял.
– Вы берете с собой только наемников? – спросил я.
– Пасть заткни! – Влас снова пихнул меня прикладом, потом засопел и вдруг схватил за волосы. Я остановился, он придвинулся ближе и горячо заговорил в ухо:
– Слышь, Альб, или как там тебя… Ты мне с самого начала не понравился. Марк вон справный был паренек, хоть и молодой совсем, а ты его изуродовал, выкормыш мутантский, и рожу ему попортил, и в башке у него теперь из‑за этого каша. Мирка тебя вообще люто ненавидит, да и я… Не лежит у меня к тебе душа, щенок. Потому я тебя убью, дай только повод, понял? С радостью убью, хорошо мне от того станет, приятно на душе.
– Многих ты за свою жизнь убил, Влас? – спросил я, не поворачивая головы.
– Ой, много, мутант. И сплю по ночам как младенец, веришь?
– Верю, верю.
– Так что смотри! – он толкнул меня, и мы пошли к вездеходу.
Махина состояла из платформы на широких обрезиненных гусеницах, напоминающей омеговский танкер без орудийной башни, на платформе этой сварили кузов с высокими бортами и крышей, сбоку сделали раздвижные ворота. Омеговцы обычно используют такие вездеходы для перевозки ценных грузов или военнопленных. Впереди – угловатая, облепленная листами брони кабина от древнего грузовика, вместо окон смотровые щели. Между кабиной и кузовом большой бак с топливом, окруженный коробом из железных штанг, вверху – полусфера бронированной турели с прорезью, откуда торчит пулеметный ствол. Чтобы попасть в кузов или кабину, надо подняться по приваренным к бортам лесенкам.
– Ну как, а? – довольно спросил Влас. – Мощная штука, скажи, мутант? Пулемет там такой, что все твое племя зараз выкосить можно.
Три мотоцикла стояли рядом – у каждого по бокам железные жалюзи, сверху треугольная крыша. В коляске, обшитой клепаными листами брони, пулемет, стрелка от пуль защищает чугунный щиток. Такие машины тяжелы из‑за навесной брони и быстро двигаться не могут – во всяком случае, до обычных мотоциклов без колясок им далеко.
Двое механиков заканчивали укладывать патронную ленту в коляску одного мотоцикла. На втором сидел водитель, упираясь подошвами черных полусапог во влажную от росы землю, ковырялся отверткой в разобранной фаре на руле. Влас все подгонял меня, не позволяя остановиться и толком рассмотреть технику, которую они с Мирой решили отправить в поход.
– Туда давай. Наверх и внутрь лезь. – Стволом он показал на раскрытые ворота в кузове вездехода. – Эй, хлопец, ко мне!
Рядовой омеговец, оторвавшись от своего дела, подбежал к нам. Поднявшись на несколько ступеней, я взялся за край широкого проема с раздвинутыми створками и обернулся. В Большом доме тускло светились несколько окон, горели прожекторы на крыше. Почему‑то возникло чувство, что я никогда не увижу его, вообще никогда больше не попаду в это место…
– Эй, заснул? – окликнул здоровяк. – Внутрь давай, в задний отсек. Отъезжаем скоро.
Подняв карабин, он полез следом, за ним стал подниматься омеговец.
Кузов поперек разделяла решетка от пола до потолка, из проема можно было попасть в обе половины, и я шагнул в правую, но Влас крикнул:
– Назад, я сказал! Для тебя тут место приготовлено.
В левой половине между боковыми стенками на высоте поясницы висела цепь. Сняв с пояса длинные наручники, Влас приказал омеговцу перехлестнуть их через нее и надеть на меня, а сам, отойдя к решетке, поднял карабин – каким бы агрессивным и самоуверенным ни казался помощник моей сестры, все же он предпочитал зря не рисковать.
Они ушли, не закрыв ворота, и я прошелся вдоль цепи. Никакой мебели в отсеке не было, на железном полу валялось драное пальто, в углу стояла миска и ржавый кувшин, закрытый крышкой на пружинке. Я только успел подойти к решетчатому окошку, как в проеме снова появился Влас. Два омеговца внесли следом человека на носилках.
– Сюда кладите, – скомандовал здоровяк, показывая на дальнюю часть второго отсека. – Нет, с носилок снимите, пусть так валяется.
Звякнув наручниками, я шагнул к решетке, и цепь натянулась, не позволяя подойти вплотную. Это был Орест, которого одели в грязные штаны и шинель без пуговиц. Когда наемники положили его на спину, старик не шевельнулся и не издал ни звука. Насколько я мог разглядеть, глаза его были закрыты.
Омеговцы вышли, за ними к лесенке направился Влас.
– Он жив? – спросил я.
Он не оглянулся, и я повторил громче:
– Эй! Мы никуда не поедем, если…
Влас спрыгнул на землю, и в проеме появилась голова Миры. Окинув взглядом отсек, она сказала:
– Жив. Лекарь напоил его каким‑то зельем, он проспит долго, можешь не звать его.
Ворота закрыли, и стало темно, лишь тусклые отблески лились через окошко. Орест лежал неподвижно, я не слышал его дыхания. Несколько раз окликнув учителя и не добившись ответа, я сел под окном, скрестив ноги, и стал смотреть наружу. С этой стороны вездехода стояли два сендера – приземистые, со всех сторон, будто заплатами, покрыты сваренными в единый панцирь кусками железа. Крышек на багажниках не было, в них стояли прикрученные к днищу высокие вращающиеся сидушки с пулеметами на легких турелях. Пулеметчик мог при необходимости укрыться в багажнике, но борта там были тонкие, слишком слабая защита от пуль, к тому же придется бросить пулемет, поэтому стрелки носили кольчуги со стальными наплечниками, а вместо черных шлемов из пластика, как у всех, темно‑серые – железные.
Со стороны Большого дома показались мои брат с сестрой. Мира опять была в черной форме с золотым шевроном на рукаве, Марк надел плащ до пят, голову скрывал большой остроконечный капюшон – я узнал его только по легкой скользящей походке. На ремне за спиной висел черный футляр в форме полумесяца. Они прошли к кабине вездехода, и омеговцы начали рассаживаться в сендеры.
Марк больше не появился, а Мира вскоре вернулась вместе с Власом. От машин к ним подошел пожилой сержант, сестра что‑то сказала ему, он кивнул и поспешил к воротам. Мира и Влас ушли, омеговцы сели в машины. С другой стороны кузова донесся тихий вздох, я вскочил и шагнул к решетке, позабыв про цепь – которая тут же натянулась, не позволяя подойти ближе.
– Орест! – позвал я.
Он зашевелился в темноте, зашуршал шинелью, потом застонал и пробормотал что‑то.
– Орест!
Старик затих. Где‑то рядом раздался лязг, и я вернулся к окну. Опять лязгнуло – совсем близко, кажется, внизу. Приникнув к прутьям, я посмотрел туда.
Почти под бортом вездехода была решетчатая крышка люка, ведущего в древнюю канализацию. Помнится, в детстве нам запрещали лазать туда, пугая всякими тварями, мутантами и безумными бродягами‑людоедами, которые живут под городом. Это, конечно, нас бы не остановило, да вот только проникнуть вниз было все равно слишком трудно: большинство канализационных колодцев, приходящихся на территорию Большого дома, засыпали щебнем и землей, входы в остальные замуровали или поставили круглые решетки и навесили на них замки.
Но почему‑то замок на этом люке был открыт. Крышка его медленно отъезжала в сторону.
Она сдвинулась еще немного и замерла. В узком темном проеме, куда я бы не смог пролезть, возникла голова в берете.
– Инка! – шепотом позвал я.
Голова дернулась, повернулась влево‑вправо, поднялась.
– Инка, сюда!
Она выбралась, присев на корточки, снова повертела головой, вдруг подскочила, оттолкнулась от края платформы, взлетела выше и вцепилась в прутья. Розовощекое лицо по другую сторону окна оказалось вровень с моим.
– Как ты сюда попала? – шепотом спросил я.
– Есть способы, – важно ответила девочка.
– Тебя Чак послал? Или Дэу?
Она засопела.
– Никто меня не посылал, я сама везде хожу. Малой меня попросил…
– Чак? Он сбежал из «Крылатой могилы» один или с киборгом?
– Сбежали, сбежали. Малой и старик. Внизу спрятались, у крабодиан.
– Крабодиане? Это ведь секта какая‑то старая, Орден ее разогнал. Они что, живут под Херсон‑Градом?
– Живут. Крыс разводят бойцовых и грибы, наверх торгуют. Малой их знает, у них кантовались, потом он к механику своему пошел…
– Замри! – прошептал я.
Она застыла, глядя на меня. Я тоже замер. По двору всего в нескольких шагах за спиной девочки шли Мира и сержант. Сестра говорила, резко жестикулируя, сержант хмуро слушал.
– Кто? – беззвучно шевеля губами, спросила Инка.
Я качнул головой. Мира и омеговец остановились лицами друг к другу, вполоборота к нам. Сержант что‑то сказал, показывая на вездеход, Мира начала поворачивать голову, я сунул руку между прутьями, уперся в лоб Инки, готовый сбросить ее с борта, да вот только не было уверенности, что девочка успеет сообразить, что к чему, и сразу нырнуть в люк.
Двигатель вездехода, утробно взревев, заработал. Кузов затрясся, дрогнул пол. Мира, так и не повернувшись, что‑то зло бросила в лицо сержанту, крутанулась на каблуках и поспешила к кабине. Омеговец постоял, глядя ей вслед, сделал неприличный жест и направился к сендерам.
– Оружие! – зашептал я, подавшись к самой решетке и едва не ткнувшись носом в щеку девочки. – Есть у тебя какое‑то оружие?
– Нету! – пискнула она. – Малой забрал, сказал, не нужно с собой! Только вот…
Удерживаясь одной рукой, она второй сдвинула подвязанный ленточкой берет на затылок, сунула под него руку, покопалась в своих желтых косичках и достала длинную заколку в виде кинжала. Я выхватил ее из пальцев Инки.
Теперь работали двигатели всех машин, гул и чад выхлопов наполняли двор.
– Это секретная заколка, замки вскрывать. А ты деда моего видел? Он где‑то здесь должен быть…
– И это все? Еще что‑то есть?
– Нету! Где дед мой? Он живой?
– Живой. Так зачем ты пришла?
– Узнать, что с тобой здесь делают. И с дедом. Поэтому малой оружие забрал, сказал: если с ним меня тут поймают, то могут убить, а так скажу, просто украсть хотела чего, вориха я просто, а не бандитка…
Одна машина поехала, вторая плюнула черным клубом из трубы под багажником, затряслась и тоже тронулась с места. Ее догнал молодой солдат, который приковывал меня к цепи, вспрыгнул на багажник, взгромоздившись на сидушку возле пулемета, стал пристегиваться ремнем.
– Слушай! – лихорадочно зашептал я Инке. – Тебе надо сказать Чаку, то есть малому…
Вездеход содрогнулся всем своим большим, тяжелым, железным телом и поехал.
– …Скажешь ему, чтобы…
– Что? – зашептала Инка сквозь гул и рев. – Не слышу! Дядька, мне прятаться надо, спаймают!
– Подожди! – Я сжал ее пальцы, обхватившие прутья решетки, не позволяя спрыгнуть, и зашептал громче. Несколько мгновений она слушала, а вездеход набирал ход, и темный проем возле сдвинутой крышки люка уплывал все дальше из‑под ног висящей на борту девочки. Потом она задергалась, пытаясь высвободиться.
– Ты поняла?! – зашипел я. – Повтори!
– Поняла, нет времени! Отпусти, дядька, спалюсь!
Я разжал пальцы. Девочка спрыгнула, на четвереньках бросилась к люку и нырнула в него.

* * *

Мы покинули город не тем путем, через который я и Чак попали сюда, – увидев городскую стену далеко справа, я понял, что караван выехал из Херсон‑Града гораздо севернее.
Я заснул, когда уже начало светать, завернувшись в пальто под окном, и проснулся, потому что услышал:
– Мутант! Эй, сюда гляди!
На пол рядом что‑то упало и подскочило, вращаясь. Я поднял голову. Влас заглядывал в незамеченный мною раньше люк в крыше.
– Ты! – повторил он. – Зенки открывай!
Я сел, поднял ржавую гайку, которую он кинул в меня, подбросил пару раз на ладони и швырнул вверх. Получилось удачно – Влас дернулся, но гайка стукнула его по лбу и свалилась обратно.
Здоровяк зарычал, сунул в люк ствол карабина и выстрелил. Пуля ударила в пол возле колена, со звоном срикошетила к стене, звякнув о прут решетки, вылетела наружу через окно. Я не пошевелился.
– Мутант, тварь поганая, тебя пристрелить?!
Я насмешливо глядел на него. Влас грозно потыкал в мою сторону стволом, потом плюнул, сообразив, что выглядит по‑идиотски, убрал оружие и потер свежую ссадину на лбу.
– Мира спрашивает, куда теперь ехать, – сумрачно сообщил он.
Я пожал плечами.
– Куда хотите, туда и едьте. Я откуда знаю?
– Ну ты! Поговори мне еще! У нас уговор, не забыл? Вы со стариком живы до сих пор – так показывай направление.
Я снова взял гайку, и Влас завозился, приготовившись отпрянуть, если я швырну ее.
– Мутант, не выводи меня из себя!
– А что ты сделаешь – напукаешь в кузов?
– Слезу вниз и пару костей тебе переломаю. Говори, куда ехать!
Я покачал головой, подбрасывая гайку на ладони.
– Мира всерьез, что ли, думает, будто я стану вам показывать путь, сидя в этой коробке железной?
– А чем плохо? – проворчал он. – Тепло, темно и мутафаги не кусают.
– Ну так присоединяйся, раз тебе тут нравится.
– Куда дальше, спрашиваю?
– Откуда я знаю? Я же не вижу, куда мы едем…
Он в сердцах стукнул кулаком по крыше.
– Просто скажи направление от Херсон‑Града! Точно на запад? Или к югу забирать?
Я перекинул гайку на другую ладонь и снова пожал плечами.
– Не везде по склону можно спуститься вниз. В Донную пустыню ведут несколько дорог, нам нужна одна из них. Какая – заранее не скажу, но приведу караван к ней, если буду видеть, куда едем.
– Мутант… – начал он опять, но я отбросил гайку и, перебравшись к окну, стал глядеть наружу.
– Отвали, Влас. Мне на твою рожу глядеть неприятно, так что пошел отсюда.
Он посопел еще немного, затем убрался, лязгнув крышкой люка. Вездеход полз дальше, рокоча двигателем. За окном ехал мотоцикл – пулеметчик, развалившись за чугунным щитком коляски, ковырялся в носу, водитель в черном шлеме пригнулся к рулевой вилке. Один сендер едет, скорее всего, впереди вместе со вторым мотоциклом, третий катит по другую сторону от вездехода, а замыкает караван машина, в которой сидит сержант. Я, во всяком случае, на месте Миры и Власа организовал бы все именно так.
Лязгнула крышка, в проеме снова возникла голова Власа.
– Спрашивает: чё ты хочешь? – хмуро поинтересовался он. – Надо решать, куда ехать, говори быстро!
Я неторопливо выпрямился, присел пару раз, помахал руками, лязгая цепью.
– Во‑первых, принесите сюда пару нормальных одеял для Ореста. И подушку. Брат мой роскошь любит, наверняка хоть одну подушку прихватил, так пусть отдает теперь. Во‑вторых, лекаря вы с собой взяли?
– Ну, взяли. Вернее, сержант омеговский заместо лекаря у нас.
– Так тащи его сюда и пусть осмотрит, – я показал на неподвижное тело за решеткой.
– Да еще в Большом доме смотрели…
– Еще раз пусть осмотрят! В‑третьих, я здесь сидеть не собираюсь. Хотите знать, куда вам ехать, – выводите меня наружу.
– Да ты ж сбежать сразу попробуешь.
– У тебя, я гляжу, ума много, Влас. На семерых хватит.
– Ты поговори! – огрызнулся он.
– Как я сбегу, если Орест у вас тут? Я только из‑за него согласился ехать и дорогу показывать. Короче, вы наружу меня выводите и сажаете на мотоцикл. Вон холмы за окном – надо на один подняться и осмотреться с вершины. После этого и станет ясно, куда дальше.

* * *

Только рассвело, по серому небу вслед за караваном ползла одинокая туча необычного желтоватого оттенка. Меня посадили в коляску. Марк из вездехода так и не показался, а недовольная Мира, когда караван встал, выбралась на крышу кабины и позвала сержанта. Тот вышел из сендера, захватив чемоданчик с бинтами и лекарствами, и скрылся в кузове. Влас приковал меня к поручню на чугунном щитке, уселся за спиной у водителя и, по‑разбойничьи сунув два пальца в рот, пронзительно свистнул. Мира на кабине жестом скомандовала отправление. Зарычали моторы, и караван тронулся с места.
Влас постучал по шлему мотоциклиста, наша машина тоже поехала. Коляска закачалась, затряслась: дороги здесь не было, сплошные ухабы.
– Ну, куда? – спросил здоровяк, положив на колени карабин стволом ко мне. – Только ты помни: я тебе брюхо в случае чего прострелю, так что будь хорошим мутантиком. Куда едем?
– На тот холм. Там встанем, осмотримся.
– Слыхал? – спросил Влас у омеговца.
Тот кивнул и добавил газу, плавно выворачивая в указанном направлении. Шлема мне не дали, ветер трепал волосы, задувая сквозь прорезь в щитке. Мотоцикл качнулся, въехав на склон. Караван позади двигался очень медленно, дожидаясь нас.
Я откинулся назад, опустил скованные руки. Допустим, я смогу отомкнуть наручники – хотя это сомнительно, – но что дальше? Влас то и дело поглядывает на меня и карабин убирать не спешит. Даже если я каким‑то образом справлюсь с ним и с омеговцем, захвачу машину… Орест все еще в отсеке вездехода. А я не настолько крутой боец, чтобы в одиночку на мотоцикле наскочить на караван, который охраняют двадцать тренированных наемников, под огнем освободить старика и скрыться.
Но я могу уехать без Ореста.
Нет, не могу. Ведь он действительно когда‑то заменил мне отца. А раз так, придется пока что вести караван к цели, ну а дальше посмотрим. Одно я знал точно: я не хочу, чтобы древняя машина досталась мой сестре и брату. Или попала к гетманам. Или в Замок Омега. Никто на Крыме и вокруг него не должен заполучить ее.
– Тормози, – велел Влас, снова стукнув омеговца по шлему, и мотоцикл встал на пологой вершине. По другую сторону холма открылась каменистая равнина, уходящая во влажную утреннюю дымку. Я выпрямился в корзине, прикидывая: Херсон‑Град где‑то справа, но отъехали мы далеко, и его не увидеть. А впереди – что это там?
– Сожри меня некроз! – Влас поднял бинокль.
– Дай мне, – сказал я.
Он молча глядел вперед, двигая нижней челюстью.
– Дай! – повторил я. – Что там?
– Что‑что… смерть! – Облокотившись на поперечную штангу, к которой крепился прожектор, здоровяк протянул мне бинокль. – Гляди – и валим отсюда, а то они нас заметят.
Я приник к окулярам, подкрутил слегка. Похожую картину мы видели с Чаком, только тогда отряды гетманов двигались прямо на нас, а теперь ехали мимо. Грузовики с высокими бортами, трехколесники с пулеметами на платформах и велотелеги… Недаром Инкерман считается самым крупным, самым сильным кланом горы Крым. Никто больше не способен собрать такую армию. Ополчение Херсон‑Града даже при поддержке омеговцев, даже под защитой городской стены не продержится против гетманов больше нескольких дней.
Я повернул бинокль правее. Передовые отряды, будто река, растекались двумя рукавами. Точно так же разделился отряд кочевников, догоняя «Каботажник», только гетманы никого не догоняли – они заранее готовились окружить Херсон‑Град. Такого количества людей и техники должно хватить, чтобы взять город в плотную осаду.
– Хватит тут торчать. – Влас отобрал у меня бинокль. – Какой‑нибудь умник гетманский тоже в бинокль или в трубу глянет…
– Ну и что? Не станут же они останавливать армию из‑за мотоцикла, – возразил я.
– Не станут, но отряд послать могут запросто. Всё, валим. Мутант, ты скумекал, куда дальше ехать?
Я кивнул, повернувшись в сторону, противоположную той, куда двигались гетманы, показал рукой на далекий горизонт:
– Вон туда. Прямо, там будет дорога старая, эстакада или автострада, не помню, как Орест их называл.
– Такая, на сваях… Ну, полого так изгибается, а наверху сломана?
– Да.
– Знаю то место, – кивнул Влас. – Это за Кладбищем, где скалы как могилы. Там еще рядом шакалы шныряют.
– Правильно. Нам надо проехать по южному краю Кладбища, миновать эстакаду. К вечеру мы там будем, а дальше я снова направление скажу. Всё, едем.
– А ты не обманываешь, мутант? – подозрительно спросил он. – Гляди, если крутишь что‑то… И тебе и старику конец. Тебя я самолично резать буду – медленно, на кусочки.
Я молча уселся в коляске, и Влас приказал омеговцу:
– Едем.

Глава 14

Давно перевалило за полдень, когда одинокая туча нагнала караван, и на землю вокруг упали первые капли.
Меня завели в кузов вездехода, но в этот раз не приковали к цепи – когда омеговец попытался это сделать, я так вмазал ему наручниками по железному шлему, что тот загудел, будто колокол, и солдат свалился на пол. Стоящий у ворот Влас с рычанием занес карабин и бросился ко мне, чтобы навернуть прикладом, но тут снаружи донеслось:
– Это ядовитая туча! Глядите, желтая!
И тут же раздался требовательный крик Миры:
– Влас!
Забыв обо мне, здоровяк подхватил омеговца и поспешил наружу. Створки ворот сдвинулись, лязгнул засов. Я шагнул к окну.
Караван поехал быстрее. Тяжелому вездеходу кочки и прочие мелкие препятствия были нипочем, он просто давил их гусеницами, оставляя позади широкую колею, но мотоциклы с сендерами раскачивались и подпрыгивали, дребезжа броней. Когда машины выкатили на пустырь, далеко впереди открылись руины древней эстакады, с которой я и Чак наблюдали за армией гетманов.
Приникнув к решетке, я глянул вверх. Клубящийся край большой тяжелой тучи необычного лилово‑желтого цвета накрыл нас.
Качнувшись, вездеход встал. Раздался трубный рев Власа:
– До эстакады не успеваем! Прячьтесь! Все по кабинам!
Другие машины стали останавливаться. Рыкнув двигателем, круто повернул и стал мотоцикл, водитель полез из седла, пулеметчик остался в коляске. Когда смолк двигатель вездехода, ушей достиг тихий шелест. Выглядывая, я слишком близко придвинулся к решетке, и брызги одной из капель, ударившейся о прут, попали на подбородок.
Я отпрянул. Кожу словно кипятком обожгло. Машинально вскинув руку, чтобы стереть брызги, я лишь в последний момент сдержался и поспешил к кувшину с водой, стоящему на другом конце отсека. Кожу все еще пекло – не то чтобы очень сильно, но ощутимо. Откинув крышку на пружинке, я плеснул воды на ладонь и помыл подбородок.
Жжение прошло. Переведя дух, я вытер лицо рукавом, поставил кувшин и вернулся к окну, из‑за которого доносились крики и ругань. Желто‑лиловая туча наползала на нас, стрелки с мотоциклистами перебежали в сендеры, дверцы захлопнулись.
Внезапно дождь усилился – тугие струи ударили в землю и в машины. Стало темнее и холоднее. Запахнув рубаху, я на коленях отодвинулся подальше от окна. Земля превратилась в коричневое месиво, куцая трава уже исчезла, растворившись в кислотном растворе, который падал с неба. Хорошо, что желтые тучи, возникающие где‑то далеко на юге, в таинственных землях за Донной пустыней, редко проплывают над горой Крым.
Ржавчина, смытая с кузовов машин вместе с грязью, растекалась рыжими полосами, металл становился ярким, блестящим, как хорошо начищенное серебро. Сендеры и мотоциклы окружала дымка разлетающихся брызг, вокруг колес пузырилась земля. Интересно, долго протянут шины? Пока что грубая крепкая резина не растворялась, но если дождь закончится не скоро… Сколько запасок в караване? На всех точно не хватит.
Из мотоциклетной коляски выпрыгнул омеговец в шлеме. Решил, наверное, что укроется от кислоты там, а она просочилась сквозь щели в жалюзи.
Солдат рванулся к ближайшей машине, зачем‑то прикрывая голову руками в черных перчатках – должно быть, от страха плохо понимал, что делает. Железному шлему кислота нипочем, а вот черная кожа перчаток начала воском стекать по запястьям. Всем телом налетев на машину, солдат схватился за дверцу, рванул, но не смог открыть. Заколотил по ней кулаками – темные сгустки расплавившейся кожи полетели во все стороны вместе с брызгами. В сендер набилось слишком много людей, его не пускали. Наверное, омеговец смог бы протиснуться, но сидящие внутри не хотели, чтобы он терся о них своей пропитавшейся кислотой одеждой.
У него был один выход – запрыгнуть в багажник и попытаться пролезть в кузов, ведь они были соединены, но вместо этого солдат бросился к другой машине. Вскрикнув, зачем‑то стащил с себя шлем. Я увидел совсем молодое лицо с тонкими усиками и большими испуганными глазами.
Проникнуть во вторую машину ему тоже не удалось. Сквозь шелест и клокотание донесся голос Миры – скорее всего, она кричала из кабины, приоткрыв дверцу. Солдат, с головы которого уже сползали клочьями волосы, метнулся туда, и вдруг наперерез ему из пелены дождя выскочил обезумевший от боли песчаный шакал. Кожа со спины слезала пластами, обнажая розовые мышцы. На бегу омеговец выхватил из кобуры маузер, выстрелил ему в морду. Шакал с воем прыгнул, человек и зверь упали в лужу возле кабины. Солдат закричал, пес вцепился ему в бок. Приподнявшись, омеговец на коленях пополз к вездеходу, зажмурившись и слепо шаря перед собой. Влага текла по лицу, оставляя красные дорожки, кожаная куртка растворялась на плечах и груди. Шакал висел, вцепившись зубами в плоть, полосуя когтями ребра, задние лапы волочились по кислоте, дергались, взбивая пену и пузыри.
Сквозь клокотание грохнул выстрел. Солдат качнулся назад, широко раскинув руки, попытался выпрямиться и рухнул лицом в лужу. Шакал вскочил на его спину, но прозвучал второй выстрел, и зверь тоже свалился в кислоту, выгнулся и затих. Омеговец лежал неподвижно, мне показалось, что над спиной его поднимается легкий дымок, хотя скорее всего это была игра воображения.
Донесся приглушенный голос Власа, ему ответила Мира. Хлопнула дверь кабины, и все стихло.
И тут же, словно дождавшись окончания этой сцены, дождь почти прошел. Крупные капли, колотившие по машинам и земле, сменились легкой моросью, стук, шипение и клокотание – тихим шелестом.
– Алви? – прозвучало рядом.
Вскочив, я бросился к перегораживающей кузов решетке.
Орест сидел под стеной, закутавшись в покрывало, и дрожащей рукой пытался подтянуть к себе оставленную сержантом фляжку с вином.
– Долго я был без сознания? – прошептал он.
– Почти сутки, – сказал я.
– Где мы? Вездеход?
Я кивнул, присев под решеткой, взялся за прутья.
– Едем к склону Крыма. Они сказали, что убьют нас обоих, если я не назову место, где лежит машина.
– Но ты…
– Но я ответил, что они убьют нас после того, как я назову его.
Старик слабо кивнул.
– А Марк с Мирой сказали, что ты соврешь, если они отпустят меня… И теперь мы едем туда все вместе. У вас дружная любящая семья, Алви.
Он наконец подтянул флягу, с трудом поднял ее и попытался открыть. Я не мог смотреть на него без жалости. Когда я после всех этих лет опять пришел в Херсон‑Град, Орест почти не изменился. Конечно, морщин стало больше, волосы поредели и длинный крючковатый нос заострился… но он выглядел просто пожилым мужчиной. А теперь это был именно старик, дряхлый, дрожащий – вот что сделали с ним Болеслав, Марк и Мира всего за несколько дней.
– Палач мертв, – сказал я, когда Орест, справившись наконец с колпачком фляги, сделал несколько глотков. – Я убил его в той комнате, где меня пытали.
Он кивнул, и я продолжал:
– Скоро вечер, мы отъехали далеко от города, но до склона тоже еще далеко. Пошел кислотный дождь, и теперь им придется разбираться с шинами, а на мотоциклах могло пожечь управление. К склону попадем только завтра вечером.
– А гетманы? – спросил он, откладывая флягу.
– Окружают Херсон‑Град.
– И Марк надеется справиться с ними при помощи твоей машины?
– Да. Хотя не пойму как – ведь Дэу они не схватили.
– Значит, надеются сами разобраться в ней.
– А это возможно, Орест?
Поразмыслив, он ответил:
– Да, пожалуй. Хотя теперь, когда у них нет Болеслава…
– Есть еще кое‑что. – Я похлопал себя по груди. – Не могу понять, что это за штука…
Я коротко рассказал ему про свою находку в грузовике, торчащем из склона недалеко от Редута.
Впервые живость появилась в глазах моего учителя, он поднял голову и переспросил:
– Она отражает пули?
– Да. Те просто сплющиваются. Но защищает только торс. Ты что‑то слышал про этого Ефрония Отшельника? Так его назвали гетманы.
Орест прикрыл веки и медленно заговорил:
– Слышал, очень давно. Когда‑то Ефроний пытался собрать свою секту. Он, конечно, не называл ее так. Полагал, что хочет обратить людей в истинную веру.
– Веру в кого?
– В хозяев платформ. Он говорил, что побывал там, и на него снизошла благодать. Ефроний странствовал по Пустоши, собирал последователей. Потом их перебили, монахи из Ордена распяли его самого, но он ночью сумел слезть с креста – настоящий подвиг – и сбежал на Крым. И пропал. Говоришь, Болеслав назвал эту вещь силовой броней?
– Да. Главное, я не могу ее снять! Этот кругляш, генератор брони или как его назвать, погрузился в кожу и не отдирается. А Болеслав еще упомянул каких‑то доминантов…
– Палач был не в себе. Хотя, возможно, он знал что‑то такое, чего не знаю я. Кстати, как дела у Марка? – Орест вопросительно постучал пальцем по лбу.
Я пожал плечами.
– Иногда нормальный, а иногда кажется, что совсем свихнулся.
– Да, такое не могло пройти бесследно. Его нарциссизм…
– Что?
Орест вытер полой шинели покрытое бисеринками пота лицо и лег на бок под стеной.
– Марк влюблен в себя. В свою внешность. Он всерьез считал себя самым красивым человеком на Крыме. Но ты сделал с ним такое… Мира и Болеслав убеждали его, что при помощи всяких средств последствия ожога можно будет свести с лица, и он даже поверил им, хотя ясно, что это ерунда. Он заставил себя поверить. Но постепенно… Думаю, безумие твоего брата будет прогрессировать, а периоды ясного мышления становиться все короче.
Эта длинная речь утомила его, и Орест затих, прикрыв глаза. Еще некоторое время я с жалостью разглядывал его, потом перебрался к окну. Дождь закончился, земля быстро впитала насыщенную кислотой влагу. Туча уплыла на запад, и в небе появилось солнце. Сразу стало теплее и светлее. Дверцы машин были открыты, омеговцы осторожно выбирались наружу. Из кабины вездехода показались Мира с Власом.
Вскоре выяснилось: пришли в негодность все четыре колеса на одном сендере, оказавшемся во время дождя в глубокой луже, а в караване нашлись только три запаски, так что машину пришлось бросить. С нее сняли пулемет, вытащили все мало‑мальски ценное, люди перебрались на второй сендер и пересели в вездеход, куда погрузили и пулемет.
Караван поехал, когда уже наступил вечер. Орест дважды просыпался, пил из фляги и опять засыпал. Мы почти не разговаривали: его это быстро утомляло.
Подкатив к древней эстакаде, машины остановились. Солнце розовым пятном висело за облаками у горизонта. Когда двигатель вездехода смолк, я стал бить цепью наручников по стенке кузова и занимался этим до тех пор, пока в люке над головой не возникла недовольная рожа Власа.
– Жратву тащи, быстро! – скомандовал я, прежде чем он успел открыть рот. – И мне, и Оресту. Вы и ночью собираетесь ехать?
– Ясное дело. Получишь жратву, только когда…
– Заткнись и слушай. Вам надо, чтобы я показал направление. Я это сделаю только в обмен на еду и наручники.
– Чего?
– Наручники, говорю, снимите! Запястья трет.
– Да пошел ты… – начал он и замолчал, когда в проеме рядом возникла голова Миры, которая, как оказалось, слушала наш разговор.
– Альб, ты знаешь, что будет со стариком, если ты попробуешь сбежать? – спросила она.
Я кивнул:
– Именно поэтому вы и можете снять их с меня. Для вас вообще без разницы, в наручниках я или нет, сижу в кузове или разъезжаю вокруг на мотоцикле. Неужели неясно? Пока Орест здесь…
– Да может, ты свалишь, кинув его. – По тону Власа было понятно, что сам бы он так и сделал.
– Не все такие мутанты, как ты.
– Это ты мутант! – взвился он. – А я человек!
– Он не оставит старика, – сказала Мира уверенно. – Слушай, Альб, мы набрали кислоту в бочонок. Ее всегда можно для чего‑нибудь использовать. И сейчас, если ты выкинешь какую‑нибудь штуку, я начну поливать ею старика. Это понятно?
– Понятно, – сказал я и потряс наручниками. – Снимайте.

* * *

Недалеко от эстакады над пустырем высился большой, поросший зарослями холм с покосившимся кирпичным домом на вершине, других возвышенностей и построек вокруг не было.
Когда двое омеговцев раздвинули ворота и я шагнул в проем, над головой раздался голос Миры:
– Влас, отвечаешь за него. Глаз не спускать. Везде за ним ходи.
Я спрыгнул на землю. Здоровяк с сестрой стояли на крыше вездехода, она уперла руки в бока и постукивала по металлу узким носком сапога, он сложил руки на груди и выпятил челюсть. Оба смотрели на меня.
– Что теперь, мутант? – спросил Влас, приседая на корточки.
Я показал на эстакаду:
– Надо туда. Осмотреться.
– Зачем? Ты ж и так должен знать. Херсон‑Град там, склон там, в той стороне – Инкерман… ну так куда ехать?
Я покачал головой.
– Нет, оглядимся. Но сначала – еда для Ореста и меня.
– Старику сейчас принесут, а ты поешь на ходу, – отрезала Мира. Развернувшись, она зашагала к полусфере турели, стоящей над баком между контейнером и кабиной.
– Как только покажешь направление, сразу едем, – бросила сестра напоследок.
Воспользовавшись передышкой, омеговцы выбрались из машин. Я зашагал к эстакаде, и двое охранников, не зная, как им вести себя со мной, поплелись следом. Шлемы они сняли и пристегнули к ремням – один омеговец оказался в возрасте, второй, смуглый, совсем молодой.
Забухали подошвы о землю, нас догнал Влас. Сунув мне в руки флягу с куском вяленого мяса, он спросил у солдат:
– Как звать?
– Карп, – сказал пожилой.
– Япет я, – угрюмо прогудел молодой.
– Япет? Это чё за имя? – хмыкнул Влас. – С востока, что ли?
– Ничиво не с востока.
– А чего ж рожа у тебя смуглая? Ты из этих… из пастухов Минских? А, нет, они с запада!
– Ничиво не из пастухов.
– Не люблю я вас… смуглых. Вы все тоже мутанты.
– Сам мутант! – обозлился омеговец.
– Ты поговори у меня! – Влас показал ему внушительный кулак. – Вот он – мутант, ты – мутант, а я – человек. Так, ладно, стойте.
Я остановился, жуя мясо, хлебнул кислого вина из фляги.
– Длинное оно, а? – Ладонью прикрыв глаза от косых лучей солнца, здоровяк недовольно посмотрел на эстакаду. Мы стояли там, где земля сменялась асфальтом – отсюда серая, в трещинах и проломах, широкая полоса полого уходила вверх, где снова становилась горизонтальной и обрывалась. – Очень надо тебе туда лезть?
– Осмотреться нужно, – повторил я.
– Из вас двоих мотоциклом управляет кто‑то?
– Я могу, – кивнул Карп.
– Ну так гони сюда машину, – приказал Влас. – Я не киборг, ноги не железные.
Карп ушел. Я успел доесть мясо и почти допил вино, когда он прикатил на мотоцикле.
– Мутант, в коляску. – Влас ткнул меня кулаком между лопаток. – И смирно сиди, потому что карабин мой наготове всегда.
– А я куда? – спросил Япет.
– А ты пешочком, смуглый! – хохотнул здоровяк, забираясь на сиденье за водителем. – И не отставай, бегом давай! Мутант наш опасный очень, за ним глаз да глаз…
– Что ж мне, пешком аж туда лезть? – Япет недовольно уставился на эстакаду. – Вон как далеко…
– Ага, лезь, да побыстрее. Карп, пошел!
– Мне только сержант наш может приказы…
Мотоцикл поехал, и Влас с такой силой хлопнул Япета по плечу, что солдата качнуло.
– Вперед, сказано! – прокричал здоровяк.
Взревывая мотором на подъеме, машина покатила вверх, лавируя между кусками асфальта и дырами в покрытии.
Карп управлял умело и вскоре затормозил в конце эстакады возле того похожего на зуб куска бетона, на котором стояли мы с Чаком.
Не дожидаясь разрешения Власа, я выбрался из коляски и встал на самом краю. Карп, заглушив мотор, слез с мотоцикла и опустился на корточки в стороне. Я покрутил головой, разминая шейные позвонки, пару раз присел. Услышав вздох сквозь посвистывание ветра, оглянулся.
Влас боком, короткими шажочками приближался к краю, – лицо бледное, глаза прикрыты. Пройдя немного, он остановился. По низкому лбу стекла капля пота.
– Наш малыш боится высоты? – спросил я.
– Заткнись! – процедил он сквозь зубы и набычился, выпятив челюсть. – Осмотрелся ты? Назад пошли.
– Нет, бинокль мне принеси.
Карп снял перчатки, сгреб с бетона щепотку песка пополам с мелкими камешками и стал пересыпать с ладони на ладонь. Услышав шаги, я встал на бетонный зуб и кинул взгляд через плечо. Влас протягивал мне бинокль, но когда я отошел дальше, вынужден был сделать еще пару шагов к краю. Увидев, где я стою, он закатил глаза и прохрипел придушенно:
– Держи!
Усмехнувшись, я взял бинокль. Раздался треск гравия, из‑за вздыбленных пластов асфальта вышел Япет. Тяжело дыша, он наклонился, уперся руками в колени, сплюнул. Влас отошел от края подальше, проворчав: «Смотри – и сразу вниз», повернулся ко мне спиной, опустился на корточки. Япет облокотился на руль мотоцикла, потом уселся на сиденье, перекинув ногу.
Я поднял бинокль. Облака на горизонте растаяли, солнце на две трети ушло за дрожащий в розоватой дымке далекий обрыв, от которого начинался склон Крыма. По правую руку стелился белый туман, скрывающий Инкерманское ущелье. Обрыв казался ровным и прямым, будто горизонт, но там, где было солнце, он ломался, рассеченный темной трещиной, в которой иногда поблескивали голубые искры. Это что, русло Черной реки? Ну да, так и есть. Большой крюк мы делаем. Значит, чтобы попасть к древней машине, отсюда надо взять круто к северу, между рекой и ущельем гетманов, потом свернуть к западу…
На самом краю зрения окуляр поймал движение, и я медленно, чтобы не привлечь внимание охранников, повернул бинокль туда.
Из‑за высокого холма с одинокой развалюхой на вершине выпячивалось что‑то покатое, разноцветное, сплошь состоящее из заплаток – сшитых воедино красных, зеленых, синих, желтых лоскутов.
«Каботажник» быстро всплывал над холмом. Баллон показался целиком, за ним возникла гондола‑автобус.
Сзади взревел двигатель, и мгновение спустя раздались крики.
Опустив бинокль, я обернулся. Карп с Власом вскочили, Япет повернулся на мотоцикле. Вдоль каравана мчался сендер – тот самый, который бросили днем. Со всех сторон его облепили фигуры в мехах.
– Это чего?! – рявкнул Влас, сдирая с плеча карабин.
Порыв ветра чуть не сдул меня с края – я шагнул на эстакаду, быстро нагнувшись, положил бинокль. Термоплан целиком показался из‑за холма и летел к нам, пока никто, кроме меня, не заметил его. Я остановился между мотоциклом и Власом, который вскинул карабин.
Выскочившая из кабины вездехода Мира выстрелила по несущейся машине, откуда тут же открыли огонь. Солдаты успели сделать пару выстрелов, а сендер уже промчался мимо и влетел на эстакаду. Из окон высовывались головы, стоящий в багажнике великан с заплетенными косичками, развевающимися на ветру усами размахивал длинным охотничьим ружьем.
– Кочевые! – прорычал Влас, целясь в него. – Откуда они здесь?!
Палец на спусковом крючке напрягся, и я вонзил в его руку заколку Инки, которую выхватил из рукава.
Влас заревел, как раненый кабан‑мутафаг. Заколка глубоко вошла между костяшками среднего и безымянного пальцев, по запястью потекла кровь. Ударив Власа носком сапога под колено, я вырвал из его руки карабин и отскочил, вмазав Япету прикладом по темени.
Сендер преодолел половину эстакады, он вилял и трясся, скрежеща по бетону дисками с ошметками прикипевшей резины. Летели искры, кочевники кричали и улюлюкали. Стоян в багажнике выстрелил, пуля пронеслась высоко над нашими головами. Влас, упав на колени, вцепился зубами в торчащий из руки конец заколки и вырвал ее. За спиной рыкнул двигатель мотоцикла – Япет после моего удара, поваливший грудью на рулевую вилку, случайно включил зажигание, а ногой дернул педаль скорости.
Я едва успел вывернуться из‑под переднего колеса, увидел перед собой Карпа с пистолетом в руке и ткнул в него штыком.
– Брось! – страшным голосом заорал я, пытаясь перекричать скрежет колес сендера и рев мотора. – Пристрелю!!!
Карп отшвырнул пистолет с таким пылом, что тот высек искру из бетона. Мотоцикл с вопящим от страха Япетом слетел с эстакады, переднее колесо задралось кверху, будто омеговец прыгал с трамплина, он припал к рулю и пропал за краем.
Карп с Власом, пригнувшись, побежали вниз. Машина поравнялась с ними, кочевники открыли огонь из пороховых самострелов. До пояса высунувшийся из дверцы низкорослый бородач с перемотанным боком, тот, что когда‑то запрыгнул в гондолу «Каботажника», метнул копье. Влас, выстрелив на ходу из револьвера, нырнул за обломок плиты, копье ударилось в бетон и упало.
Омеговцы спешили к основанию эстакады. Пыхнув дымом, завелся вездеход.
Сендер был уже совсем рядом. Стоян, перезарядив ружье, повернулся в багажнике и прицелился в спину улепетывающего Власа.
– Нет! – закричал я.
Сендер одним диском налетел на большой камень, правая сторона его подскочила, старший Верзила повалился на бок, так и не выстрелив, но сразу вскочил.
– Не стрелять!!! – орал я.
Водитель затормозил, крутанув руль. Машину занесло, развернувшись боком, она встала на самом краю, едва не сбросив меня вниз – пришлось отскочить на бетонный зуб. Двигатель закашлял и смолк. Стоян, широко расставив ноги и пригнувшись, целился в спину Власа.
– Не стрелять! – Я толкнул его под локоть. Кочевник нажал на спуск, но ствол подскочил, и пуля ушла выше.
Остальные полезли наружу. Старший Верзила промычал, коверкая слова, преувеличенно гримасничая, морща лоб и жмурясь:
– Чиво‑о ты?! В хребет ему… не дал, Альбинос, чиво‑о?
– Прекратить стрельбу! – Я толкнул его ладонью в грудь. – У них Орест!
– Какой Орест? – спросил низкорослый Крум. Он первым выпрыгнул на узкую полоску бетона между машиной и краем эстакады, потирая замотанный грязными бинтами бок. – То кто, Альбинос?
– Учитель мой! Они его убьют, если… Я же передал через Чака: нас двоих отбить надо, мы в контейнере!
– Не вышло бы у нас из контейнера, – возразил высокий тощий старик, чьи седые, блестящие от масла катрана волосы торчали жестоким высоким гребнем. – Как смогли – так и сделали.
Пятеро кочевников выбрались из машины – я знал всех, ведь это были мои следопыты, мой отряд, с которым я ходил по Донной пустыне. Вооруженный длинным ружьем и ножом Стоян – лучший боец в отряде; старик с гребнем – мой первый помощник Демир, у него кинжал и пружинный самострел, заряженный дротиками; маленький бородатый Крум с утыканной шипами дубинкой и ножом из плавника катрана, а еще… Я взглянул на бритого Жива и Тодора с его гривой темных волос, у которых были пороховые самострелы с тесаками, – то есть на среднего и младшего из братьев Верзил.
– Вы живы? А Мурдан? Но как вы…
Тодор вообще разговаривать не умел, а Живу на простой ответ потребовалось бы много времени, и вместо них ответил Демир:
– Мурдан вниз свалился с Крыма. А эти за камень схватились прямо под тем, с которого ты на дирижабль перелез. Там висели, пока вы не улетели, а потом и мы появились.
Внизу раздались выстрелы. Пули зацокали по бетону, ударили в машину, и мы присели за ней. Стоян, быстро выпрямившись, выстрелил и сразу спрятался.
Солнце село. «Каботажник» двигался от холма к эстакаде по широкой дуге, чтобы не попасть под пули омеговцев – оставив караван, они поднимались к нам, перебегая от укрытия к укрытию. На борту гондолы я заметил узкий выступ, которого там раньше не было.
– Выходит, это я Мурдана… Стоян, Жив, Тодор, простите меня, – произнес я. – Ничего не понимал тогда, думал, вы за мной гонитесь, чтобы убить. Чак рассказал, что я память потерял?
Демир кивнул, и гребень на его голове закачался. Стоян, сняв с ремня динамитную шашку, полез в карман меховых штанов.
– Подожди, – сказал я, когда он достал огниво.
– Чиво‑о ждать?! – прорычал кочевник и щелкнул кремнем, пустив сноп искр на короткий шнур. – Много их, щас тут будут!
Он выпрямился, и я крикнул:
– Тогда на край бросай, чтоб припугнуть только!
Он швырнул взрывчатку и пригнулся. Хлопнули выстрелы, потом громыхнуло, и наступила тишина. Покосившись на приближающийся термоплан, я сказал:
– Так, все меня слушайте. Последний раз говорю: там Орест. Он – мой учитель. Мой… шанти.
Обращенные ко мне лица разом посерьезнели. Это кочевники поняли хорошо: шанти – опытный воин, который обучает вступающего во взрослую жизнь юнца всем премудростям охоты и войны. Шанти может быть отец, а может и другой мужчина. Молодой кочевник не должен бросать в беде своего шанти.
– Вона как… – протянул Крум и, задрав подбородок, почесал короткую жесткую бородку. – Тогда плохо.
– Да, он у них. Если я сбегу – его убьют. Недавно был ядовитый дождь, они набрали кислоту в бочонок и будут поливать ею Ореста.
– Не отбить нам было вас, пока вы в кузове сидели, – произнес Демир. Единственный из племени, не считая вождя, моей матери и меня, он умел говорить длинными связными фразами, потому что долгое время был кем‑то вроде нашего торгового агента и часто посещал поселки крымчан.
Старик приподнялся, и тут же внизу хлопнуло. Пуля взбороздила гребень, Демир присел, выругавшись на диалектике кочевников, и провел ладонью по волосам.
– Не стрелять пока никому, – приказал я, пробрался мимо братьев Верзил и выглянул сбоку от машины.
Стало темнее. Омеговцы уже не перебегали, а переползали от укрытия к укрытию. На кабине вездехода возникла фигура в плаще с накинутым на голову капюшоном, подняла бинокль.
Узнав Марка, я махнул ему рукой. Он помахал в ответ, посмотрел себе под ноги и кивнул.
Рядом появился Влас. Присев на краю кабины, протянул вниз руки – и выволок наверх Ореста. Поставил старика и вдруг ударил его в живот, а после сделал подсечку. Учитель упал на колени, Влас схватил его за волосы, задрал голову Ореста и заорал:
– Мутант, я тебя убью! Я тебя лично убью, запомни это!
– Молчать!
Голос Миры раздался где‑то неподалеку – значит, она тоже пряталась за одной из куч щебня, вывороченных бетонных плит или пластов асфальта.
– Альб! – крикнула она.
– Здесь! – Я оглянулся на термоплан.
Он приближался к эстакаде с той стороны, где мы прятались. Вдоль борта тянулась длинная труба с большим ребристым набалдашником. Задний конец изгибался углом и уходил в стенку автобуса.
– Что ты вытворяешь, Альб? Мы же договорились…
– Думаешь, я поверил тебе? Я бы привел вас к машине, а что потом?
Из‑за бетонной глыбы далеко внизу выпрыгнул омеговец, перекатился и бросился к куче щебенки. Слева от меня выпрямился и тут же присел Крум, грохнул пороховой самострел, омеговец упал.
Застучали ответные выстрелы, над нижней частью эстакады взвились дымовые облачка.
– Не стрелять, вам сказано! – прошипел я.
– Так они до нас доползут, – возразил Демир. – Скажи, пусть не двигаются.
– Мира, прикажи, чтобы твои люди оставались на месте, тогда мои не будут стрелять!
Она отдала приказ и потом прокричала:
– Что дальше, Альб?
– Опять мне баллон пробили! Опять!!! – донеслось сзади, и мы оглянулись.
«Каботажник» почти уткнулся передом автобуса в бетонные сколы. Высунувшийся из дверцы Чак с криком «Примите конец!» швырнул нам трос с петлей, Жив и Тодор подхватили ее и набросили на арматуру. Пропеллер отключился; едва заметно покачиваясь в порывах ветра, машина медленно разворачивалась. Трос натянулся, и арматура заскрипела. От емкости доносилось приглушенное шипение – газ выходил наружу.
– Что за сезон такой?! – разорялся Чак. Он снова был в шерстяной шапочке, которую натянул до самых бровей, под глазом его красовался здоровенный темно‑синий фингал. – Тока взлетишь – тут же какая‑то гнида тебе баллон дырявит! Я задолбался уже дыры латать! Сколько можно по нему стрелять?! Так, долго я тут не смогу висеть, на борт все давайте!
– Подожди! – Я снова повернулся к машине и приподнял голову над кузовом. – Мира!
– Ну? – крикнула она.
– Приведите Ореста! Я обменяю его на сведения о машине!
– И откуда нам знать, что ты не соврешь?
– Большаки, в гондолу! – снова позвал Чак.
Его прервал звонкий голос Инки:
– Дядька! Ты, с волосами, который в вездеходе сидел! Тебя Дэу зовет, иди к нам!
Трос натянулся сильнее, арматура заскрипела, сгибаясь. Заднюю часть термоплана медленно разворачивало к эстакаде.
Я выпрямился, прошипев: «Не вздумайте стрелять!», вспрыгнул на кузов машины и снова позвал:
– Мира!
Она тоже выпрямилась – оказывается, сестра пряталась в проломе посреди эстакады – и залезла на груду щебня.
– Мира, у вас Орест, у меня сведения, – громко произнес я. – Обменяемся ими и разойдемся.
– Не держи нас за идиотов, Альб, – ответила она. – Мы не сможем отдать тебе поддельного Ореста, а себе оставить настоящего. А ты можешь сказать нам неправду, а сам будешь знать, где находится машина. Заберешь Ореста и полетишь прямо туда.
– Ну так что ты предлагаешь?
– Мне надоели эти игры, Альб. Вездеход набит деньгами и оружием. Мы просто убьем старика и уедем с Крыма. Но перед тем прострелим баллон дирижабля.
– Марк не захочет уезжать, ты его не уговоришь.
– Так, большаки, а ну на борт все! – донеслось сзади. – Все, я улетаю.
У меня оставался единственный выход – плохой выход, потому что он не давал мне никакого преимущества, лишь немного откладывал решение проблем… но другого сейчас просто не было.
– Лезьте туда, – сказал я кочевникам и снова обратился к Мире: – Сделаем так: я назову вам место, а вы оставите Ореста в живых. Просто оставите в живых, и все.
– Но ты можешь соврать, – возразила она.
– А вы можете убить его. Нам надо доверять друг другу, мы ведь одна семья. И если вы подозреваете, что я соврал, то я не могу быть уверен, что Орест жив. У тебя есть другие варианты?
Она нахмурилась, потом пожала плечами.
– Я уже сказала, мне надоели эти игры. Если мы прибудем на место, а машины там нет – он умрет плохой смертью. Если она будет там – я его отпущу. Даже если Марк будет против, сама вытолкаю старика из вездехода, и пусть катится куда хочет. Я сказала. Где машина, Альб?
– Человече, осторожно, – донеслось сзади. – Все, я винт включаю, а ты как хочешь.
Кочевники один за другим прыгали в дверь автобуса. Залезший последним Демир оглянулся на меня, я кивнул, и он сдернул с арматуры трос. Когда старик исчез в гондоле, появился Стоян, присев, протянул мне руку. Я подпрыгнул, он схватил меня, потащил вверх. Оттолкнув его, я развернулся в проеме. Зарокотал двигатель, и «Каботажник» поплыл от эстакады, разворачиваясь кормой к ней. Я прокричал:
– Мира! Слышишь?
– Да! – Она спрыгнула с груды щебня и быстро пошла в нашу сторону, положив на плечо автомат.
Омеговцы поднимались из укрытий, все глядели на сестру, ожидая сигнала, чтобы открыть огонь по термоплану.
– Арка! – прокричал я. – Надо спуститься по Арке! От ее подножия – влево вдоль склона. Проехать три трещины по мостам. Там природные мосты из камня. Сразу за последним свернете на запад, увидите маленькое круглое озеро с кипящей водой. Потом Красный зуб, это высокая скала из красного гранита. За ним начинается извилистая трещина, в ней лежит машина.
– Арка гораздо севернее! Значит, ты вел караван не туда!
Двигатель «Каботажника» загудел, пропеллер зарокотал громче. Мира подняла руку с автоматом, омеговцы вскинули оружие.
– Мира, я мог соврать! – крикнул я. – Если сейчас собьете нас – никогда не попадете к машине!
– Тогда Орест умрет! – Она опустила руку, но не резко, а плавно, развернулась и зашагала вниз.

Часть третья
Гора Крым

Глава 15

Кочевники выставили в окна стволы, Стоян так вообще уселся в проеме раскрытой двери и воинственно тыкал в темноту длинным ружьем. Сверху доносилось тихое тревожное шипение. Я прошел к кабине, и устроившийся за рулевым колесом Чак повернул ко мне недовольное лицо.
– Кто тебе фингал поставил?
Нахохлившись, он коснулся пальцем темно‑синего пятна под глазом.
– Да это меховые твои.
– Кочевники, что ли?
– Ну да. Ты ж передал через девчонку: лететь к эстакаде, они тебя тут ждут.
– Правильно, потому что вспомнил: когда мы нашли машину и я отправился в Херсон‑Град, чтобы найти Ореста, то оставил их прятаться под этой эстакадой, пока не вернусь. Ну и решил, что во второй раз они тоже здесь будут сидеть…
– Ну вот они и сидели. Незаметно так. Я к эстакаде подлетел, они глядят: та штука летающая, на которой тебя тогда татуированная с омеговцами увезли. Ну и решили, что я с ними заодно. А я прям над эстакадой завис, дверь открыл, встал там. И тут этот, с косичками на морде, как выскочит, как зарядит мне с ходу в глаз – я аж на другой конец гондолы улетел. И потом вся твоя кодла внутрь полезла. Я думал, все, конец и мне, и моему «Каботажничку». Но нет, растолковал им все же, что к чему, сумел убедить.
– Не очень‑то ты им это растолковал, раз они меня одного отбили, без Ореста.
– Ты и за это спасибо скажи! – вскинулся карлик. – Ишь, недоволен он! Там омеговцев два десятка, машины у них, мотоциклы, пулеметы, а тут – пять меховых с самострелами. Это я спланировал, чтоб термоплан за холмом спрятать, ясно ж было, что ты на эстакаду полезешь, типа чтоб осмотреться. А меховые на разведку поперли, увидали, что омеговцы машину бросили после дождя, ну и… Опять у меня баллон пробит! Что за напасть такая, а? Куда ж от вас деться, от большаков, по всей Пустоши расплодились – и стреляют во все, что движется.
– Куда мы летим, Чак?
– Да вон Волосатая гора, видишь? За ней опустимся, там есть за что зацепиться.
Видневшаяся в свете луны гора с крутыми склонами и покатой вершиной действительно напоминала поросшую буйной шевелюрой башку великана, до подбородка вкопанного в землю, – вся она заросла низенькими, но с пышными кронами, деревцами и густыми колючками.
– Херсонцы с омеговцами туда ведь не попрутся за нами?
– Нет, они к Арке поедут, чтобы быстрее спуститься. – Я оглянулся и сказал кочевникам: – Можете не смотреть, погони не будет.
Снова осторожно коснувшись синяка, Чак сказал:
– Ну и дружбаны у тебя, человече.
Я пожал плечами.
– У каждого свои недостатки.
– И с кем ты только не водишься! Татуированная, помощничек ее – бандит бандитом, еще эти, меховые… вообще дикари, вон рожи какие зверские. А ты чего, командиром у них? Ты ж молодой совсем.
– Я сын родной сестры вождя их племени. Он сделал меня старшим следопытом, чтобы набирался уму‑разуму. Думал, потом я стану вождем. И вообще я всегда любил бродить по окрестностям, совался в разные места…
– Ну вот и досовался. А у вождя что, своих сынов не было, чтоб тебя в вожди прочить?
– В том‑то и дело, что не было. Три его жены так и не родили наследника, поэтому Хан видел во мне свое продолжение. Хотя я думаю, нет у меня задатков, чтобы стать вождем, мне другое надо, но Хан хотел именно этого и по мере сил пытался сделать из меня главаря. Он дал мне в помощники Демира, старика того с гребнем. Я вроде как командир над ними, только они меня не сильно слушаются. То есть слушаются…
– Но не очень, – заключил Чак.
Сзади раздался звонкий голосок Инки:
– Вот смотри, это рубка. Называется «рубка управления»…
Чак снова высунулся из кабины. Кочевники зачем‑то ушли в кормовой отсек, а девочка вела за руку Демира, который серьезно слушал ее. Подойдя к нам, она добавила, топнув ногой:
– А там – редуктор внизу, он там крутится‑вертится, понимаешь, Гребешок?
Демир кивнул, а Чак бросил снисходительно:
– Что ты про редуктор можешь знать, малая?
Инка, выпустив руку кочевника, поглядела на карлика ясными зелеными глазами.
– Ты совсем глупый, малой? – спросила она. – Я могу знать, что редуктор – это комплект шестеренок, заключенных в общий корпус, который называется картер. Он позволяет компактно расположить детали передач, защитить детали от механических повреждений и загрязнений и обеспечивает необходимую смазку.
Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и продолжала:
– Для чего нужен редуктор? Он нужен для изменения скорости вращения валов в меньшую или в большую сторону. Редукторы ставятся обычно между вторичным валом автоматического центробежного сцепления и колесом. Но это на машинах, конечно, а у тебя тут… – Инка вдруг опустилась на колени и прижалась ухом к грязному полу.
Демир оставался спокоен, мы же с Чаком удивленно переглянулись. Карлик машинально потрогал фингал, скривился от боли и опустил руку.
– Ну, ты эта… ты откуда все это знаешь?
Инка поднялась, отряхивая колени, послюнявила палец и стала чистить ухо.
– У тебя тут ведомый шкив вариатора барахлит, разве сам не слышишь? Тарахтит так… Долго не протянет.
– Я ж говорил Бурчуну, чтоб заменил! – возмутился Чак, сползая с сиденья. – Лентяй старый! Да ты где научилась во всем этом шурупать?!
– Я с детства по мастерским у Большого дома лазала, – сообщила Инка, погрустнев. – Мне механики все показывали, рассказывали, я им помогала. Там и с электронным познакомилась, а потом он из мастерских ушел, то есть прогнали его. Пил много. Я люблю шестеренки разные, рычаги, коленвалы с пружинами. Очень мне нравится смотреть, как что работает. Дед меня хвалил за это, за люда… любознательность. Слышь, дядька! – шагнув ко мне, она взяла меня за руку и подергала. – Как там дед мой? Он не умер еще?
Я присел перед ней на корточки, глядя в серьезное маленькое личико.
– Не умер, но ему плохо.
– Раненый? – вздохнула она.
– Да.
– Но ты его вытащишь, дядька?
– Я постараюсь.
– Ты уж постарайся, – попросила девочка. – Я не только шестеренки, я и деда тоже очень люблю.
В небе висела полная луна, вокруг одна за другой проступали звезды. «Каботажник» приближался к Волосатой горе. Распахнув люк, Чак спрыгнул в отсек, где прятал меня при въезде в Херсон‑Град.
– Что ты за трубу прилепил к борту? – спросил я у карлика. Не ответив, он стал чем‑то озабоченно лязгать.
Все кочевники, кроме Демира, набились в кормовой отсек, оттуда доносились их выкрики и хохот.
– Альбинос, как теперь твоя голова? – спросил старик.
Я потер виски. Демир, как и Крум, предпочитал штанам короткую меховую юбку, а плетенным из лозы сандалиям, которые носили большинство кочевников, – кожаные мокасины на тонких мягких подошвах.
– Теперь в порядке. Что было перед тем, как я пришел в себя на лодке? Вы ждали меня под эстакадой?
– Ждали, а ты мимо на мотоцикле пролетел. Мы за тобой. Верзилы вперед вырвались, догнали тебя уже на реке. Ты лодку в кустах нашел, их там три лежало. Наверно, рыбацкой артели какой‑то.
– Ясно. Я тогда не понимал, что делаю. Думаю, меня тянуло обратно туда, откуда я пришел в Херсон‑Град, но про вас, ждущих в условленном месте, начисто забыл.
С кормы донесся дружный вой кочевников. Чак, высунувшись из нижнего отсека, неодобрительно посмотрел в ту сторону и снова исчез.
– Дядька, Гребешок, идите смотрите, как мой электронный ваших борет! – Инка схватила за руки нас с Демиром и потащила на корму.
Кочевники полукольцом окружили сидящего на кровати киборга и устроившегося на табурете Стояна. Между ними стоял второй табурет, они уперлись в него локтями и сцепили пальцы правых рук. Когда мы вошли, лицо у Стояна было темно‑красным, а мышцы на руке вздулись так, что казалось – гладкая смуглая кожа вот‑вот лопнет. Киборг, широко расставив ноги, налегал на его руку, крепко сжимая ее толстыми пальцами. Судя по всему, старший Верзила был не первым, с кем Дэу вступил в подобный поединок.
Жив, подпрыгивая от возбуждения, что‑то лопотал, не умевший говорить Тодор от переизбытка чувств несколько раз стукнул себя кулаками по высокому бугристому лбу. Стоян с шипением выдохнул воздух через ноздри, а потом Дэу опрокинул его руку так, что Верзила едва не слетел с табурета, нагнулся вбок и даже глухо вскрикнул.
– А‑а! – выдохнул Жив разочарованно.
Дэу откинулся на кровати, тяжело сопя. Кочевники роптали, хмуро глядя на него. Он указательным пальцем ткнул выпрямившегося Стояна в грудь.
– Давай!
Верзила расстегнул висящую на боку сумку, достал плетеную бутыль и бросил киборгу, который, сорвав пробку, тут же приложился к горлышку.
– Там что? – спросила у меня Инка.
– Настойка, – пояснил я. – Из листьев одного растения, которое в пустыне растет.
– Крепкая?
– Очень.
– Эх… – покачала она головой. – Опять налижется.
«Каботажник» качнулся, и сзади донесся голос Чака:
– Так, прилетели. Я наверх полез дыры конопатить, а вы пока решайте, что дальше.

* * *

– Не хочу, чтобы этот дирижабль вообще кому‑то достался. Вдруг он на ходу до сих пор? Даже если нет, оружие на борту цело. А предки, те, что до Погибели жили, такое умели, чему мы еще не скоро научимся. Вон я недавно видел – у них леталки, как у небоходов минских, только большие и железные. Небоходы на своих машинах бомбы возят, но немного, потому что тяжелый груз дирижабль не поднимет. Но какие бомбы на древнем дирижабле могут поместиться? Вы ж сами со мной спускались, видели…
– Мы одну только видели, – возразил Демир. – Длинную такую…
– Правильно, и какая у нее мощь? Орест, мой шанти, сказал, одной такой бомбой весь Крым можно взорвать, всю гору.
Мои люди сидений не признавали и расположились на полу, поджав ноги. Дэу, стоя под дверью и сложив руки на груди, дремал, Инка и Чак выглядывали из рубки.
Кочевники переглядывались. Демир сделал приглашающий жест, и все придвинулись к нему. Тот зашептал что‑то. Чак задумчиво пощелкал пальцами по кривой рукояти самого большого ножа на своей груди. Инка исчезла в кабине, появилась снова и стукнула карлика кулачком в плечо.
– Чё? – тихо спросил он.
– На сколько передач коробка? – шепотом спросила девочка.
Накрененный пол автобуса иногда чуть покачивался. Шипение сверху больше не доносилось – карлик заделал пробоины, – но газа осталось маловато для такого количества пассажиров, и мы едва дотянули до склона. Теперь автобус висел слегка наискось, касаясь крутого косогора двумя боковыми колесами – прямо за окнами с той стороны были деревья.
Дэу под дверью всхрапнул. Что‑то промычал Стоян, Крум вскинул голову, глянул на меня, обхватил за шеи Жива с Тодором, притянул к себе и забубнил. «Хан… – донеслось до меня. – Дирижаба летуча… Бомба!»
Чак с Инкой снова показались из кабины, карлик выглядел удивленным, должно быть, девчонка в очередной раз поразила его своими познаниями в механике.
– Переделать, говоришь, – протянул он, и тут кочевники разом зашевелились.
Стоян, хлопнув Демира по плечу, отодвинулся в сторону. Крум осклабился и стукнул кулаком по полу, а Жив с Тодором молча встали и подошли к Дэу. Снова всхрапнув, тот открыл глаза, поднял голову. Верзилы отодвинули Дэу от двери и принялись сдвигать створку.
Демир, выпрямившись, сказал:
– Хану нужно оружие.
– Всем нужно, – ответил я, прекрасно понимая, что сейчас будет.
Жив закивал, что‑то болбоча, Стоян промычал неразборчиво. Крум выкрикнул:
– Точно, Альбинос!
– Молчите. – Демир поднял руку, и они умолкли. – Племени нужно оружие. Без него варвары Крыма уничтожат племя.
– Варвары? – удивился Чак. – А вы‑то сами кто, мохнатые?
Демир с достоинством взглянул на него.
– Люди Крыма жестоки, любят кровь. Всегда воюют. Называют варварами племена пустыни, но это они сами – варвары. Племена честнее их. Мы только охотимся, чтобы добыть пищу. И защищаемся, если нападают. А варвары Крыма воюют всегда. Нам нужно оружие. Я знаю, Хан не позволил бы нам разрушить старую машину. Поэтому, Альбинос, мы не с тобой. Ты – наш, но племя важнее. Понимаешь?
– Понимаю, – сказал я.
– Мы идем в племя, – объявил Демир. – Сейчас стоянка недалеко от Красного зуба. Мы говорим Хану про машину. Он поднимает племя. Идем к машине. Чиним ее и летим. Или берем оружие. Тогда всем варварам Крыма конец! – Он поднял крепко сжатый кулак, и кочевники радостно загалдели.
Жив с Тодором открыли дверь. Чак, выйдя из рубки, спросил:
– Эй, мохнатый, а что вы с машиной‑то делать будете, чтоб взлетела? Плясать вокруг и грозно выть?
– Он с нами пойдет, – Демир показал на киборга. – Недалеко от места, где Альбиноса отбили, наши манисы стоят. В старом доме на холме их заперли. Возьмем и поедем.
– Быстро в племя попадем! – выкрикнул Крум и стал бить дубинкой по борту в такт словам. – Хан племя подымет… К машине пойдем… В машину сядем… Полетим… Всех на Крыме убьем!
– Всех, всех! – подхватили остальные.
– Так, а ну не ломай мне гондолу, мелкий! – закричал Чак на Крума.
Я смотрел на кочевников и думал, что так и не стал для них своим. Как и они не стали родными для меня. Мой дядя, вождь племени, очень хотел, чтобы это произошло, но… Хотя они были ближе мне, чем херсонцы или гетманы, и с ними я чувствовал себя легко и свободно, кочевники оставались дикарями, а я – сыном управителя Херсон‑Града.
Дэу, вылакавший бутылку Стояна, лишь благодушно заморгал, когда Жив с Тодором стали подталкивать его к двери.
– Эй! – Инка бросилась за ними, но на ее пути вырос Стоян. – Вы куда электронного уводите?
– С нами по‑ойдет, – промычал Верзила и широко расставил руки, не пуская ее к дверям.
Девочка нырнула под его локтем, но Стоян обхватил ее за талию и поднял.
– Отпусти, Бугристый Лоб! – закричала она, дрыгая ногами.
Жив с Тодором спрыгнули на склон, Крум и Демир стали сгружать им Дэу. Стоян сунул мне в руки Инку, дружески хлопнул меня по плечу и поспешил им на помощь. Дэу тяжело сопел, но не сопротивлялся. «Каботажник» качнулся и начал взлетать, когда Верзила оказался снаружи. Донесся треск веток.
– Отпусти, дядька, куда они его уводят?! – Инка дергалась в моих руках. Я поставил ее и приобнял за плечи, не отпуская.
– Не бойся, ничего с ним не будет. В племени его не тронут, наоборот, уважать будут. Хану толковый механик давно нужен.
Крона дерева в дверном проеме медленно уползала вниз. Оттуда доносился хруст, сопение и выкрики кочевников, подбадривающих Дэу.
– Правда с ним все хорошо будет? – спросила Инка, задрав голову и глядя на меня снизу вверх.
Я кивнул, и она добавила:
– Эх… ладно, я с вами останусь, нам же еще деда спасать.
Демир, присевший в проеме, оглянулся на меня и сказал:
– Мы бы помогли спасти твоего шанти, но племя важнее. Возвращайся, когда сможешь, Альбинос.
Демир поднял руку, прощаясь, и прыгнул в крону, которая вскоре исчезла из вида. Я отпустил Инку.
– Шумная компашка. – Махнув рукой, Чак поспешил в рубку. – Так, сейчас к Яме летим, заправиться надо…
– Нет, подожди. – Я шагнул за ним. – Ты‑то хоть понимаешь, что эту машину надо уничтожить?
– Понимаю? – протянул он, передвигая рычаги. – Ну, может, и понимаю…
– Чак, от нее надо избавиться. Взорвать склон, засыпать камнями. Я хорошо рассмотрел то место, камнепад там устроить нетрудно. На борту есть взрывчатка?
– Ну, есть…
– Значит, летим прямо туда. По воздуху обгоним кочевников, тем более что они пока отправились за манисами. Опередим отряд Миры, у нее вездеход медленный, и тогда…
– Не, человече, ничего не выйдет.
Чихнув, заработал мотор, и с кормы донесся рокот набирающего обороты пропеллера. Чак потянул на себя рычаг, сдвигая воздушный киль.
Между мною и перегородкой в рубку просунулась голова Инки.
– Почему не выйдет? – спросила она.
Карлик подергал за серьгу в ухе.
– Да потому что газа мало. Я дыры так‑сяк заштопал, но для этого чензир топленый нужен, а у меня нету его щас. Даже без меховых этих и киборга… Где твоя машина древняя, человече?
– За круглым озером с кипящей водой и Красным зубом. Это от склона примерно…
– Погодь! – удивился он. – Ты это же татуированной кричал. Так ты что, правильное место ей назвал? Зачем?
– Потому что у них Орест. Если бы они приехали туда, а машины нет – его бы искупали в кислоте.
– Так они так и так старикана твоего пришьют!
– Мира может его отпустить, а может и нет. Но если увидит, что я соврал – убьет точно. И убьет мучительно. Чак, мы летим к машине…
– Да не летим! – заорал он, разворачиваясь на сиденье. – Так, слушай сюда, повторять не буду. Что штуковину эту с оружием каменюками засыпать нужно… ну, ладно, это я понимаю. Но дотудова не долетим мы сейчас! Не дотянет «Каботажник», понимаешь ты? В Яме гейзер есть. Один он в этой местности, другие все в Инкерманском ущелье, а туда нам нельзя. Значит, летим к гейзеру, по дороге я еще дырки резиной попробую запаять, а в Яме полный баллон газу напущу. Тогда, наверно, дотянем до машины твоей, да и то не уверен я. Все, и нечего спорить со мной! Ты у меня на борту, а не я у тебя!
– А где Яма? – спросила Инка, глядя то на меня, то на карлика.
– К востоку от ущелья, за большим солончаком.
– А солончак где?
– Я ж сказал – к востоку, малая!
– Ну ладно, не кричи, малой. Пойду я пока корму осмотрю.
Она ушла, и я схватил карлика за плечо:
– Чак, но это значит, что мы летим почти в противоположную сторону! Назад к Херсон‑Граду!
– Именно так, человече. – Он сбросил мою руку. – И что теперь? Следи за моими губами: до машины твоей мы просто не‑до‑ле‑тим! А раз другого выхода у нас нет, так и спорить не о чем!
– Ну тогда лети быстрее!
– А ты не торопи, не торопи! – вконец обозлился он и в сердцах рванул рычаг, отчего двигатель едва не захлебнулся, а пропеллер надсадно зарокотал. – Как могу, так и лечу! Все, вали отсюдова, надоели вы мне все, сплошной шум от вас, большаков!
Я вышел, сел под стеной, упершись локтями в колени, закрыл лицо руками и стал думать, что делать дальше.

* * *

Разбудили меня пронзительные немелодичные звуки, донесшиеся из кормового отсека. Я сел так резко, что закружилась голова. Похлопал себя по затылку, огляделся недоуменно, встал с покрывала, на котором спал прямо посреди прохода, и прошел на корму.
Оказалось, что Инка достала из‑под койки сундук карлика со всяким тряпьем, распотрошила его и нашла ржавую губную гармошку. Когда я вошел, девочка сидела на полу, скрестив ноги, и дула в нее, обеими руками прижав ко рту. Берет валялся на койке.
Выпучив глаза, она дунула особенно громко, отчего гармошка взвизгнула, и косички ее приподнялись. Раздался топот, и в отсек ввалился Чак.
– Что происходит?! – завопил он. – Я думал, вы зарезали кого‑то! Ты что делаешь, малая? Ухи вянут, желтеют и опадают! А ну прекращай, мать твою за ногу!
Карлик потянулся к гармошке, Инка вскочила. Ржавчина оставила вокруг губ рыжие усы.
Я забрал у нее гармошку и сунул в карман.
– Все, теперь это мое.
Чак, ничего не сказав, ушел обратно. Я сел на кровать, достал гармошку и заинтересованно оглядел. Вытер о ворот рубахи, приставил ко рту и попробовал наиграть что‑то. Неожиданно у меня получилось – гармошка издала мягкую переливчатую трель, вполне напоминающую мелодию, а не визг недорезанной гонзы.
Инка захлопала в ладоши:
– Молодец, дядька! Давай еще.
Я прилег на койке, продолжая играть, и тут сквозь гудение и рокот донесся голос Чака:
– Эй, музыканты! Влево по курсу глядите!
С той стороны в кормовом отсеке окон не было, и нам пришлось выйти.
В темноте далеко от «Каботажника» распластался большой круг, состоящий из направленных к центру лучей, похожий на световое колесо со спицами, неравномерно торчащими из обода. В середине мерцало озеро света.
– Что это такое? – удивился я и тут же понял: – Херсон‑Град. Гетманы окружили его и прожекторами освещают стену.
Ветер донес приглушенный грохот, и на ободе «колеса» вспыхнул красный огонек.
– И стреляют в нее, – добавил Чак. – У них же катапульты паровые. Берут жбан с маслом, фитиль в него, поджигают и – хрясь! Не выдержать Херсон‑Граду долго, пара ночей – и конец. Но меня другое волнует, глядите…
Он выскочил из кабины, подошел к нам и, забравшись с ногами на сиденье у окна, в которое мы с Инкой смотрели, ткнул пальцем назад по ходу движения термоплана.
– Туда глядите. Видите?
Луну скрыли облака, вокруг Херсон‑Града лежала тьма, но в том направлении мерцала тусклая лента, состоящая из десятков светлячков.
– Это фары, – авторитетно заявила Инка.
– Точно, малая. Кто‑то к Херсон‑Граду катит. И не со стороны Инкермана.
– Может, Мира решила обратно… – начал я, но покачал головой. – Нет, слишком много фар для ее каравана.
– То‑то и оно. И кто это может быть? Я вот не знаю. Ну ладно, нам недалеко осталось.
Чак вернулся в рубку, а я – на койку, где снова стал наигрывать, думая о том, что пока мы летим к этой Яме, Мира и кочевники приближаются к древнему дирижаблю и оружию на его борту.
Когда в кормовой отсек вошла Инка, я сел, отложив гармошку.
– Ты играй, играй, – разрешила она. – Мне нравится.
– Подожди.
Пройдя в рубку, я спросил у Чака, дремавшего в кресле:
– Может быть такой дирижабль, у которого всякие механизмы находятся в емкости? И отсеки для команды тоже?
– Чё? – удивился он, подняв голову. – Это ты о чем?
Я привалился плечом к боковому окну, задумчиво глядя на карлика.
– Мне только что в голову пришло… Эта штука была похожа на дирижабль. Такой длинный, обтянутый резиной металлический корпус, скругленный. Я тогда решил, что он перевернулся при падении, потому что гондола была слегка так сбоку… Только она не крепилась к корпусу канатами, а как бы вырастала из него. Но потом мы внутрь залезли…
– Ну так и что там внутри?
– Отсеки всякие. Много отсеков. Какие‑то приборы, перегородки, трубы… Скелеты там видели. Нашли оружейный отсек, в нем лежали несколько… ну, бомб, наверное. Не знаю, как их назвать. Десяток небольших и одна здоровая, с железным оперением сзади. Она отдельно лежала в люльке такой. Еще автоматы – несколько десятков, патроны. Но дело не в том, Чак. Это все внутри емкости находилось, понимаешь?
– Как так? – Он вытащил из‑под кресла флягу, открыл, сделал глоток и протянул мне, но я покачал головой. – Не может у дирижабля прям в баллоне все находиться. Я ж тебе толковал про летающие машины, которые тяжелее воздуха, и про те, которые легче. Ну то есть можно, конечно, что‑то и в баллон всунуть, но тогда оно немного места должно занимать, а остальное – газ.
– В том‑то и дело. Поручиться не могу, что отсеки весь баллон занимали, но их там много было. Да и вообще – из железа же все. И гондола с баллоном соединена, проходить туда‑сюда свободно можно. И еще были такие кили… вроде как у рыбы на боках. Но главное – железное все! Как такую машину легче воздуха сделать?
– А где эти бомбы‑ракеты были?
– Оружейный отсек ближе к носовой части находился. И там же автоматы стояли.
– Ага, ладно. – Он отвернулся. – Имей в виду, прилетим скоро.
– Рассвет тоже скоро, – ответил я и пошел назад в рубку.
Инка спала на краю койки, подтянув колени к животу и подложив ладони под щеку. Я лег на койку возле стены, скрестив ноги, и стал тихо наигрывать на гармошке. Она зашевелилась, пробормотала во сне: «Дед… не уходи…» Я положил гармошку на грудь и прикрыл глаза.
…И проснулся от того, что Чак стукнул меня по плечу.
– Вставай, дылда, помощь нужна.
Я открыл глаза. В кормовом отсеке стало немного светлее. Инка во сне повернулась, закинув на меня ногу и руку, прижалась лбом к плечу. Чак убежал обратно, я осторожно встал и пошел за ним. Во сне план действий полностью сложился в голове, и проснулся я, четко осознавая, как должен поступить дальше. Это было опасно… примерно как прыгнуть в гнездо катранов. Но другого пути я не видел.
– Так, тебе слезть надо будет и канат под трубой пропустить, которая за гейзером, – сказал Чак, когда я вошел в кабину. – Я лебедкой нас подтяну, дальше шланг спущу, через него газ по трубе в баллон и…
– Это кто? – перебил я и схватился за револьвер в кобуре, который взял у карлика сразу после того, как попал с эстакады на борт «Каботажника».
Впереди была пологая воронка, окруженная валом камней. В центре ее бил гейзер, по сторонам в склон вкопаны изогнутые железные трубы. Прицепившись к ним с помощью тросов, низко над гейзером висел необычный аппарат. Сначала в полутьме я вообще не понял, что это, а после разобрал: у него две емкости! Под ними закреплена гондола, более узкая и длинная, чем у «Каботажника», с большой кабиной от какой‑то древней машины.
– Да не дергайся ты, «Крафт» это.
– Какой еще «Крафт»?
– Такой еще «Крафт» – катамаран летающий, которым Ставро‑боец владеет. Мы с ним знакомы еще с тех пор, как он в боях участвовал. Я тогда ставки делал на него и с ним делился. Молодой был, азартный.
– Они тоже тут заправляются?
– Да уже и заправились. Отцепились вон как раз.
«Крафт» начал взлетать, и Чак продолжал:
– Эх, времени нету совсем. А то бы пришвартовались, поболтали со стариком. Интересно, заметили они нас? Хоть поздороваюсь…
Он пощелкал кнопкой возле рычагов, и свет фар за лобовым стеклом выхватил из полутьмы катамаран. На носу того вспыхнул и погас прожектор. Я хорошо видел четыре силуэта за окном рубки, один – здоровый, с широкими плечами, двух мужчин среднего роста и еще один, кажется, женский. Пока мы подлетали к Яме, «Крафт» развернулся и медленно уплыл прочь.
– Ну ладно, значит, заправляемся и летим к твоей машине, – решил Чак.
– Нет, – возразил я. – Мы летим не туда.
– Чего это? – удивился он. – А куда?
Я показал в сторону, куда двигался катамаран.
– К Херсон‑Граду. Мне нужно к гетманам, Чак.

Глава 16

Небо над горизонтом из черного стало бледно‑серым, потом темно‑синим, звезды погасли. Инка спала на койке, Чак в рубке притих, и я прошел к нему. Карлик вцепился в руль, не дыша, глядел вперед, но не на осажденный город, а на далекий горизонт за ним. Блеклое, холодное свечение разливалось по небу – солнце вставало.
Я спросил:
– Что значит «Каботажник»?
Он вздрогнул, будто только сейчас осознал мое присутствие.
– Да некроз его знает. Это мне один ученый большак в древней книжке вычитал. Старое слово какое‑то… Понравилось мне. Мутант меня побери! – Чак приложил руку козырьком ко лбу, привстав в кресле, подался к лобовому окну. – Ты видишь, какая красота, человече? Какая красота! Лететь туда… эх, к горизонту! Видеть, как солнце тает в облаках, и еле видимый свет, словно от свечи, горит где‑то в глубине…
Я удивленно посмотрел на него. Маленькое, некрасивое личико карлика будто светилось.
– Лететь, – повторил он. – К горизонту, а? Больше ничего мне не надо.
– Вот только на горизонте может ждать смерть, – возразил я.
– Это ты о чем?
– Орест считает, что до Погибели жизнь была безопаснее. По крайней мере, в наших местах. С одной стороны, у предков было мощное оружие и техника, с другой, они так устроили свою жизнь, что обычному человеку не часто что‑то угрожало.
– Ну так и чё? К чему ты это?
Я повел рукой, пытаясь четче сформулировать мысль.
– К тому, что до Погибели за горизонтом тебя бы ждали, скорее всего, такие же земли, знакомая жизнь. Ничего нового.
– Ну так я и радуюсь, что живу в такие времена, как сейчас.
– Правильно, теперь время более интересное. Есть куда лететь. Или ехать. За горизонтом может ждать все что угодно, потому ты туда и стремишься. Жить интересно, когда жизнь опасна. Одно связано с другим.
Он пожал плечами.
– Да и ладно. Пусть там ждет костлявая, я все равно за горизонт полечу.
Я не ответил, потому что он был прав: что бы ни поджидало впереди, жить так все равно лучше, чем воевать за земли, деньги, власть, женщин или что‑то еще. Лететь… или ехать. Снова вспомнилось ощущение, возникшее, когда я взялся за рулевое колесо, и в голове зазвучала губная гармошка.
Чак закашлялся, сел в кресле поудобнее и махнул рукой.
– Мне бы только батареи солнечные сделать. Уж тогда бы я полетал! А ты чего хочешь, человече?
– С машиной разобраться. Чтобы ни она сама, ни оружие с нее никому не досталось. Не хочу, чтобы кто‑то такие автоматы себе заполучил или бомбы, которые мы там видели.
– Ну, это понятно. Это такая цель, как сказать… – он пошевелил пальчиками в воздухе. – Альтруизная. И это сейчасная цель, ты ее прям сейчас достичь хочешь. А вообще вот, если выживешь, в чем я, правда, сомневаюсь… что дальше?
– Еще не знаю. Одно понимаю: ни к гетманам, ни к херсонцам, ни даже к кочевникам мне не хочется.
– В доставщики иди, – посоветовал он. – Вот как я. Хорошее дело.
Приблизиться к Херсон‑Граду нам позволило то, что рассвет лишь начался, а гетманы были заняты городом и на пустошь за спиной не обращали особого внимания.
Издалека мы увидели вспышки перед воротами, через которые когда‑то въехали в город. Чак осторожно повел термоплан дальше, сбросив для страховки обрезок рельса на веревке, который волочился по мусорному пустырю, тормозя «Каботажник» на случай, если вдруг подует сильный попутный ветер.
В лобовом окне замаячило большое темное пятно перед воротами – в том месте гетманы сожгли дотла трущобы, расчистив подъезд. Я почему‑то вдруг вспомнил оборванца, волочившего на веревочке труп детеныша‑мутафага. Где теперь тот беспризорник? Погиб от шальной пули гетманов, или как‑то просочился в город, или спрятался в одном из подвалов под трущобами, или, перед тем как подошла армия, сбежал в крымские пустоши и теперь, голодный, пробирается через них, боясь попасться на глаза одной из банд или стае псов? Города древних, когда‑то стоявшие в этих местах, давно разграблены, земли Крыма бедны, поживиться тут особо нечем – говорят, голод иногда доводит бандитов до того, что они становятся людоедами, ловят бродяг на окраинах поселений или торговцев‑одиночек, не способных нанять охрану, а когда никого не удается поймать, начинают убивать и поедать друг друга.
Над остатками некоторых развалюх еще поднимался дым. Гетманы постарались расставить свои машины кольцом вокруг всего города, мы разглядели походные палатки и фигуры людей, прячущихся за остатками зданий, машинами и наскоро наваленными баррикадами из обломков и обгоревших бревен. На стене Херсон‑Града часто мелькали вспышки, сквозь рокот пропеллера и гул мотора доносились хлопки выстрелов.
– Ежели тебе инкерманское начальство надо, то оно тут скорее всего, – Чак показал на площадку. – Перед воротами этими. О, смотри, чего творят!
Он сунул мне бинокль, сдвинул рычаг, и «Каботажник» начал медленно поворачивать. На утоптанную земляную площадку перед воротами выскочила необычная машина – длинный приземистый кар без кабины, с гнутыми трубами над бортами. На нем, выступая далеко вперед, лежало толстое бревно с заостренным концом, на котором сбоку виднелось округлое утолщение. Там мерцал огонек. Бревно было ремнями примотано к трубам, второй конец немного выступал за багажник.
Машина помчалась прямо к воротам, над которыми замелькали вспышки. Часто захлопали выстрелы, баррикады и руины отозвались стуком пулемета и треском ружей.
– Это ж автотаран у них! – воскликнул Чак. – Не, ты видел? Там горит, на конце бревна этого…
Водитель выскочил из кара, когда тот уже на полном ходу несся к воротам. Покатился по земле, поднялся, бросился бежать, вскинул руки и упал, когда пули ударили ему в спину.
– Небось преступник гетманский или раб какой, – прокомментировал карлик. – Сказали – отпустим, если выживешь.
С городской стены кинули гранату, но не очень удачно – она взорвалась немного в стороне от кара. Если бы перед ним, машина до ворот не доехала бы, а так она лишь встала на два колеса, когда правый борт подбросило взрывом. Мгновение казалось, что у гетманов ничего не вышло, но кар долетел до ворот и врезался в них.
Притороченный к бревну динамит рванул. Бревно пробило створку, взрыв разбросал обломки вместе с искореженными остатками машины.
Сразу три грузовика гетманов с широкими ковшами впереди тяжело покатились к проломленным воротам; пригибаясь и прячась за ними, побежали гетманы. Вспышки над стеной замелькали так часто, будто на ней разгорался пожар.
– Э, погодь, человече. – Чак, забравшись с ногами на сиденье, вытянул шею. – Может, и не придется тебе туда идти? Если гетманы сейчас внутрь ворвутся…
Но они не ворвались. Под одним из грузовиков просела земля, и он провалился кабиной в яму‑ловушку, прихватив с собой несколько нападавших. Ревя двигателем, машина встала почти вертикально, и тут под ней прогремел взрыв. Херсонцы не просто выкопали яму, но и подложили мину на дно. Вокруг грузовика плеснулся дым с огнем, его подбросило, после чего он еще глубже ушел в землю.
Под передними колесами другой машины полыхнуло, людей разбросало в стороны. Ветер донес громкое эхо взрывов. Грузовик встал, уцелевшие гетманы попрятались за ковшом и оттуда поодиночке, прикрывая друг друга, стали отбегать назад.
Последний грузовик почти достиг ворот, и я решил, что сейчас он свалит их остатки ковшом, но тут со стены на кабину прыгнула фигура в черном.
– Смертник! – возбужденно крикнул Чак, подскакивая на кресле. – Слыхал про них? В Замке Омега им мозги как‑то ломают, некоторые их солдаты под пули лезут, в огонь без всякого страха – что командир скажет, то и сделают!
Не знаю, чем обвешался омеговец, скорее всего – динамитными шашками вроде тех, что носил на перевязи Стоян. В руках солдата был факел, он прыгнул за ковш, прямо на штыки гетманов, и там взорвался.
Вспышка была куда ярче, чем от гранат. Красно‑черный шар взвился над грузовиком. Ковш оторвало, гетманов разбросало, а передок кабины смяло гармошкой вместе с находящимися внутри.
На этом атака захлебнулась – дымящийся грузовик так и встал под воротами, перекрыв брешь, пробитую автотараном, оставшиеся в живых гетманы отступили. Вспышки на стене стали реже, а после вообще исчезли – защитники берегли патроны.
– Все, – объявил Чак, усаживаясь на сиденье. – Дальше я не лечу.
Пощелкав кнопками на панели, он выключил двигатель и ударил кулаком по боковому рычагу. Под рубкой задребезжала лебедка – на землю упал второй обрубок рельса, и вскоре термоплан завис над границей трущоб. Отсюда до состоящей из людей и машин линии оцепления было недалеко.
– Поворачиваю – и назад, а то подстрелят. Что решил? – Чак с любопытством смотрел на меня.
– Где лестница, которую ты мне бросил у водопада?
– В ящике возле баков.
– Ладно.
Я прошел в салон, достал лестницу и прицепил к приваренным под дверью крюкам, раздвинув створки, бросил наружу. Чак стоял рядом, уперев руки в бока. Я заглянул на корму – Инка тихо сопела, лежа на спине и свесив руку с койки. Лучше ее не будить, а то полезет за мной спасать своего деда.
– Присмотри за девчонкой, что ли, – сказал я, вернувшись к двери. – Непонятно, как со мной обернется, да и с Орестом…
– Это еще кто за кем присматривать будет, – проворчал карлик.
Я снял ремень с револьвером, положил на пол и сел, свесив наружу ноги. До земли было не так уж далеко.
– А ты и впрямь туда собрался? – спросил Чак. – Я все ждал, что раздумаешь.
Перевернувшись, я улегся животом на край проема.
– Нет другого выхода. Ну или я его не вижу.
– Лонгин тебя ненавидит. Он же до сих пор уверен, что ты и есть управила херсонский. Пришьет не задумываясь.
– Посмотрим.
– И смотреть не на что. Вернее, не успеешь ты никуда посмотреть.
Лестница закачалась, когда я встал на нее. Карлик подошел к проему, протянув руку.
– Ладно, бывай, человече. Чую я, больше мы с тобой не увидимся.
Я пожал маленькую ладонь, но не отпустил, когда Чак захотел отойти, притянул его к себе и сказал, глядя в прозрачные светло‑зеленые глаза:
– Чак, машину надо завалить. Я помню, ты хочешь солнечные батареи сделать, кремний для этого нужен, – но не будет у тебя времени в машине ковыряться. Как‑нибудь потом кремний свой найдешь. Устрой там такой обвал, чтоб ее камнями на самое дно расселины сбило, расплющило всю и до нее никто добраться не мог. Нельзя, когда у всех ножи, давать одному пулемет. Понимаешь?
– Да ладно, понимаю! – он выдернул руку. – Давай, лезь уже, смертничек. Завалю твою машину, не боись. Ты, правда, про это уже не узнаешь, но ежели обещал сделать – сделаю.
– И еще, постарайся как‑нибудь, чтобы Орест выжил. Они с Инкой дальше в племени могут жить, Хан их примет, или с тобой на «Каботажнике» летать…
– Да мне‑то они зачем тут нужны? Хотя малая эта хорошо в технике рубит.
– Я не знаю зачем, но…
Он помотал головой.
– Нет, Альбинос или как там тебя, насчет старика ничего не обещаю. Он у татуированной с омеговцами, ну и что я тут могу поделать? Машину завалю, ежели возможность будет, за малой присмотрю, а старик… Ну все, короче, иди, я сказал. Мне лететь пора, вон опять стреляют там.

* * *

Выстрелы вскоре прекратились. Я шел посреди земляной дороги мимо сгоревших развалюх. Несколько попавшихся на пути гетманов с легким удивлением поглядели на меня, но остановить не пытались: мало ли для чего одинокому бродяге из крымских равнин понадобилось входить в расположение войска… вдруг это гонец воеводы возвращается?
Показалась большая земляная площадка с обложенной голышами скважиной, за которой постройки из труб, жердей, одеял и гнилых досок сменялись глиняными мазанками. Часть их гетманы развалили своей техникой, другие остались целыми.
На площади в ряд стояли грузовики, которые я видел в ущелье, под их прикрытием, чтобы не дострелили со стены Херсон‑Града, – палатки. Горели костры. От большого чана над огнем шел запах мясной похлебки, рядом на длинном столе два гетмана в фартуках что‑то резали, ловко орудуя тесаками. Чуть в стороне от них на столбе висела наполовину разделанная туша свиньи.
Увидев среди машин одну, похожую на вездеход из каравана Миры, только с колесами вместо гусениц, я направился к ней. Над машиной торчала длинная антенна, закрепленная тросами, сзади, перед ведущей в кузов лесенкой, стояли два охранника с саблями и берданками.
Когда я ступил на площадь, несколько голов повернулись в мою сторону. Миновав несколько трехколесных мотоциклеток с квадратными решетками на возвышениях в задней части, я направился к машине с антенной, ни на кого не обращая внимания.
– Эй, ты… – неуверенно позвал кто‑то.
Один из поваров у чана поднял голову и замер с окровавленным тесаком в руке. Из большой палатки, откуда доносились стоны раненых, откинув полог, вышел человек в светлых шароварах и шапочке, с обнаженным торсом, забрызганным кровью. Вытирая руки полотенцем, он уставился на меня.
– Стой! – донеслось справа, а потом передо мной вырос старшина Гордей.
– Ты?! – он замолчал, разинув рот.
– Мне надо поговорить с воеводой, – сказал я. – Он здесь?
На старшине были не красные, а черные шаровары и такой же чекмень. Тюрбан он размотал и превратил в широкий кушак, который несколько раз обернул вокруг пояса. С лысой головы свешивался длинный рыжеватый чуб. Оружия у Гордея не было.
– Ты, – повторил он. – Альбинос…
– Проведи меня к Лонгину. Он в той машине?
– Воевода? – Гордей неуверенно оглянулся. – Да, там, но… Зачем тебе к нему?
– Хочу кое‑что рассказать. Гордей, очнись! – я хлопнул старшину по плечу. Он вздрогнул и схватил меня за руку. – Слушай, я знаю кое‑что очень важное. Мне надо сказать это Лонгину. Проведи меня к нему, слышишь? Смотри, я не вооружен.
Высвободив запястье из его пальцев, я показал пустые ладони, потом медленно повернулся.
– Нет оружия, видишь? А с Лонгиным мне надо поговорить прямо сейчас, потом поздно будет. Ну!
Гордей наконец опомнился.
– Поговорить… Так, подожди. – Он повернулся к командной машине.
Гетманы, увидев, что старшина занялся пришлым бродягой, потеряли ко мне интерес. Со стороны городских ворот донесся одинокий выстрел, эхо несколько раз повторило его и стихло.
– А что ты хочешь ему сказать, Альбинос? – спросил старшина через плечо. – Лонгин тебя… Ну, ты, может, и не успеешь ничего сказать, он же…
– Гордей, не топчись на одном месте. – Видя, что он все еще в нерешительности, я подтолкнул старшину в спину и сам зашагал к машине. – Говорю тебе, времени не осталось вообще.
– Для чего не осталось? – Он поспешил за мной, неуверенно хватая за плечо, но я не останавливался. – Мы город оцепили. Через два дня конец вам! А если и не через два, так через три, нам спешить некуда.
– Как ты здесь оказался? – спросил я на ходу.
Гордей растерянно семенил рядом, то обгоняя меня, то отставая.
– Мы из Редута выступили в ту ночь, как воевода тебя увез. И когда по приказу напали на небоходов, я решил: ну все, хватит с меня своевольства комендантского. Якуб, может, и выкрутится потом как‑то, а нам за такое всем, кто жив останется, головы с плеч или ошейники нацепят и в шахты. Когда там гореть все начало, я и ушел дальше к ущелью.
– Дезертировал, значит?
– Ты думай, что говоришь, херсонец! Не дезертировал, а вступил в войско, которое воевода на Херсон‑Град повел. Так, стой, или они тебя пристрелят!
Я остановился в нескольких шагах от вездехода и охранников. Один взялся за берданку, второй медленно вытягивал саблю из ножен.
– Здесь стой, – велел Гордей. – На месте, и лучше не шевелись вообще. Я им скажу, чтоб глаз с тебя не спускали, если дернешься куда – по ногам стрелять. А сам воеводе доложу. Понял?
– Хорошо, – согласился я. – Только быстро давай.
Старшина подскочил к охранникам и что‑то зашептал им. Оба вскинули головы, уставились на меня, первый поспешно стащил берданку с плеча, прицелился. Гордей схватился за ствол и наклонил его к земле.
– Пусть стоит, – донеслось до меня. – Говорит, сведения важные. Лонгину доложить надо, а он пусть тут стоит!
Охранник снова поднял берданку, как только Гордей начал взбираться по лесенке. Он заколотил кулаком в железную дверь, там открылась решетка, старшина заговорил. Вскоре дверь распахнулась, и Гордей нырнул внутрь.
Я стоял, сложив руки на груди, а охранники пялились на меня. Второй, помоложе, часто моргал и все теребил рукоять сабли, то на палец вытаскивая ее из ножен, то с тихим стуком бросая обратно. В конце концов первый гетман не выдержал, боком шагнув к нему, не опуская берданку, пихнул локтем в плечо. Молодой от неожиданности икнул и замер, вцепившись в рукоять так, что побелели костяшки пальцев.
Почуяв неладное, вокруг стали собираться гетманы, но близко ко мне не подходили.
– Мартын, то кто? – с почтительного расстояния спросил один.
Охранник постарше лишь мотнул головой. Ствол его берданки смотрел мне в грудь.
– У него волоса белые, – добавил другой. – Слушайте, а это не…
В дверях командной машины возник Лонгин. Высокий, широкоплечий – он загородил спиной весь проход. Правая рука висела на перевязи, а в левой он держал огромную кривую саблю с клинком шириной в две ладони. На клинке был узор из треугольников.
– Воевода… – начал я.
Зарычав, Лонгин спрыгнул на землю и бросился ко мне. Морщинистое лицо с крупными чертами покраснело, седой чуб закрывал один глаз.
– Ща воевода херсонского выродка разделает, что твою свинью, – произнес кто‑то сбоку.
– Лонгин, слушай! – Я поднял руку ладонью вперед. – Ты должен кое‑что узнать!
Он был уже рядом. Сабля взлетела, блеснув на солнце. Клинок свистнул над ухом, я нырнул вбок, но Лонгин ждал именно этого – и выставил колено, в которое я врезался головой. Из глаз посыпались искры. Раздались крики, кто‑то восторженно выругался. Старик высился надо мной, вновь занося саблю.
– Так его! – кричали вокруг.
– Давай, воевода!
– За сына!
– Отец!
Этот голос отличался от остальных – потому что был женский.
Сабля устремилась вниз, а я сведенными вместе кулаками ударил воеводу в живот и сразу отклонился. Старик пошатнулся, и кончик опустившейся сабли резанул меня по груди, но совсем слабо. На миг под рубахой проступило едва заметное зеленоватое свечение.
– Отец, это не он! Это не Марк Сид!
Я упал на спину. Лонгин шагнул ко мне, поднимая саблю.
От большой палатки двое гетманов в светлых шароварах и шапочках несли носилки с Ладой Приор. Босая, одетая только в длинную мужскую рубаху, она полулежала, приподнявшись на локте, с тростью в руках. Грудь Лады поверх рубахи была стянута бинтами.
– Отец, это не управитель Херсон‑Града!
– Ты бредишь, – прорычал Лонгин. – Никому не подходить, я зарублю его сам.
– Но это не Марк!
Лада села, свесив ноги, потом встала. Один из лекарей, бросив носилки, поддержал ее, но девушка оттолкнула его и заспешила к нам, сильно хромая и опираясь на палку.
– Говорю тебе, это другой человек!
Я уперся полусогнутыми ногами в землю и приподнялся. Не слушая дочь, воевода шагнул ко мне.
– Отец, прекрати! Что ты делаешь, ты… упрямый старый дурак!!
Оказавшись сбоку от Лонгина, она ударила его тростью по плечу. Еще раз – по затылку. На лице воеводы мелькнула досада, он широким круговым ударом перерубил палку. Лада качнулась, ноги заплелись, она упала на землю и вскрикнула от боли. На белых бинтах проступила кровь. Лонгин повернулся ко мне, и тогда я прыгнул, оттолкнувшись руками и ногами, врезал головой ему в живот и сбил с ног.
Вокруг заорали, кто‑то бросился к нам. Усевшись на Лонгине, я с размаху ударил ладонью по морщинистой щеке, другой рукой сжал его шею и яростно закричал ему в лицо:
– Слушай, идиот! Я не Марк Сид, я его брат! Ты что, не знаешь, что у Марка есть брат?! Я Алви Сид, и я пришел сюда, чтобы спасти твоих людей!

* * *

– С чего мне верить тебе?
Я устало откинулся на лавке, стоящей под железной стеной в кузове вездехода. Снаружи раздавались голоса гетманов, шаги и звон мисок, со стороны ворот иногда доносились выстрелы.
– Слушай еще раз, воевода, в третий повторять не буду. Я Алви Сид, старший из двух близнецов. Ты же помнишь ту историю, ее рассказывали по всему Крыму! Я мутант, у меня два сердца. Мать, когда об этом стало известно по вине Марка, вместе со мной сбежала в родное племя. Мы жили у кочевников, мой дядя, вождь, сделал меня главным следопытом. Я водил по Донной пустыне небольшой отряд. В один из походов мы нашли древнюю машину в расщелине под склоном Крыма. Я думал, это дирижабль, хотя теперь не уверен. Но это военная машина, на ее борту есть оружие. В Херсон‑Граде оставался мой старый учитель Орест, и я решил, что он сумеет разобраться с этим. Со своим отрядом я пошел в город, кочевники остались ждать снаружи, я проник в Херсон‑Град и нашел Ореста. Тот сказал, что мне поможет Дэу, старый киборг, но он как раз ушел со старьевщиками и должен вернуться через несколько декад. В это время Марк был уже у вас в ущелье и плел свои интриги. Орест рассказал мне о его планах. Ждать Дэу в Херсон‑Граде было опасно, а еще мне не хотелось, чтобы Марк стравил гетманов, уничтожил вас вашими собственными руками и захватил весь Крым. Я пошел в Инкерманское ущелье, выследил там Марка и столкнул в гейзер. Его обожгло, но брат не погиб. Я вернулся в Херсон‑Град, Марк отправился за мной, о чем я не знал. В городе он рассказал обо всем Мире, нашей сводной сестре. Они бросились на поиски. Их соглядатаи нашли меня, когда я разговаривал с вернувшимся в город Дэу. Разговор подслушали, меня схватили. К тому времени уже было ясно, что в ущелье у Марка получилось не все, что он задумал, и скоро вооруженные отряды гетманов выступят на Херсон‑Град. Единственным спасением могла стать найденная мною машина. Ты слышал о Болеславе, воевода? Наверняка слышал. Он пытал меня, чтобы я сказал, где лежит машина. Из‑за пыток я потерял память, потом Орест помог мне сбежать, дал мотоцикл. На нем я поехал назад в ту сторону, откуда пришел в Херсон‑Град. Я проехал мимо места, где меня ждали мои люди, и они догнали меня у реки. Но одновременно догнала и Мира с омеговцами. Я попал к ней в руки, Мира поняла, что я потерял память, и сказала мне, что я и есть Марк Сид, управитель Херсон‑Града. Она рассчитывала, что я буду более послушен, не попытаюсь сбежать, а дальше, когда меня привезут обратно в Херсон‑Град, они с Марком будут действовать по обстоятельствам. Но вышло так, что я выпал из термоплана доставщика Чака, который вез нас обратно в город, меня нашли охранники Редута, я попал к Якубу… Дальше ты знаешь.
Я открыл глаза.
Лада полулежала на лавке у стены напротив, подложив под спину подушки и накрывшись покрывалом. Лонгин сидел на высоком табурете, широко расставив ноги и уперев кулаки в колени, хмуро слушал. Длинное помещение разделяли несколько перегородок, из‑за ближайшей доносилось шипение помех и монотонный голос радиста. Двое старшин, Гордей и Ефим – тот самый, который возглавлял отряд гетманов, преследовавших нас в Инкерманском ущелье, – подпирали стену у двери. Помимо лавок и табурета здесь был еще широкий стол, где стоял кувшин со стаканами и лежала карта, да оружейный стеллаж с несколькими берданками.
Лонгин не пошевелился, когда я замолчал, – сидел в той же позе, вперив в меня тяжелый взгляд. Я продолжал:
– И вот теперь я хочу спросить, воевода: ты уверен, что вы почти взяли Херсон‑Град? Еще несколько дней – и ему конец? Ну так знай: в это время Мира со своими людьми едет к машине. Если они запустят ее или хотя бы смогут снять с борта оружие и ударить по вашему ущелью – конец придет Инкерману, а не Херсон‑Граду. А теперь думай, что делать дальше. Но думай очень быстро, времени у тебя нет.

* * *

Из отсека, где расположился воевода, Ефим с двумя охранниками провел меня во второй, задняя часть которого была отгорожена решеткой. За этой решеткой на железном полу я и просидел некоторое время, вслушиваясь в происходящее снаружи. Голос, смех, ругань, лязг оружия, шелест палаток и звук шагов… Военный лагерь жил своей жизнью. Выстрелы у ворот усилились, в ту сторону кто‑то побежал, потом, гудя двигателями, проехали две машины. Донесся взрыв, протяжные крики, после этого опять стало тише.
Не выдержав, я вскочил и стал мерить шагами камеру, сжимая и разжимая кулаки. Лонгин кажется человеком, способным быстро принимать решения, но он не доверяет мне и наверняка колеблется – а вдруг все это очередная интрига хитроумного херсонского управителя? И пока он размышляет, что к чему, караван Миры приближается к склону.
Остановившись у стены, я постучал по ней кулаком. Гусеничный вездеход – машина медленная, но ведь прошло уже много времени – где теперь караван Миры? Близко от склона, очень близко.
Сунув руку в карман, я достал гармошку, которую на «Каботажнике» успел очистить от ржавчины, присел на корточки под стеной и стал наигрывать.
Дверь в перегородке за решеткой открылась. Опираясь на палку, вошла Лада в сопровождении Ефима. Сунув гармошку в карман, я встал перед решеткой. Она попросила:
– Ефим, отойди.
Он не шелохнулся, и девушка повысила голос:
– Пожалуйста, отойди и стань в дверях.
– Херсонец опасен, – ровным голосом произнес старшина. Лицо его оставалось бесстрастным.
– Отойди!
Он достал пистолет и показал мне, с громким щелчком взвел спусковой крючок. Я пожал плечами. Ефим попятился, не спуская с меня глаз, и замер в проеме.
Поставив трость у стены, Лада тяжело прислонилась к решетке, взялась за прутья.
– Тебе нельзя ходить с такой раной, – сказал я.
– Сейчас не об этом надо говорить, Марк… то есть Алви. Эта машина и правда опасна?
Я пожал плечами.
– Из моего описания Орест и Дэу заключили, что оружие, которое я там видел, может убить всех на горе. Или почти всех.
– Но как такое возможно?
– Не знаю. Древние умели многое, чего не умеем мы. Даже если не использовать бомбы, Мире достаточно завладеть автоматами. Их там несколько десятков, и ящики с патронами. И еще я видел что‑то, напоминающее гранаты, на стеллажах.
Она прижалась лбом к прутьям. На бледном лице поблескивал пот.
– Тебе надо лечь, – сказал я.
– Нет, подожди. Я убедила отца, что ты не Марк. Он поверил. И все равно он не хочет тебя видеть. Отец считает, что ты виноват во всем, что совершил твой брат, раз когда‑то позволил ему стать управителем. Он напрягается каждый раз, услышав ваши имена, и…
– Но он поверил, что под склоном лежит военная машина древних?
– Да. Он спрашивает: что ты предлагаешь и что ты хочешь?
– У вас есть мотоциклетки…
– Мы называем их трициклами.
– Они быстрые?
– Очень. Наш главный механик считает, что это самые быстрые машины на всем Крыме. Мы взяли с собой несколько…
– Я видел. Вот на них и надо ехать за Мирой. Прямо сейчас. Солнце уже в зените?
– Почти. Я постараюсь добиться, чтобы вы выехали до вечера.
– Не до вечера, Лада! Мы должны выехать прямо сейчас.
– Но такая экспедиция требует подготовки. Отец не может…
– Может. – Я обхватил ее пальцы поверх прутьев и придвинулся ближе к решетке, глядя в глаза девушки. Ефим приподнялся на цыпочках, наблюдая за нами.
– Ты не видела, сколько там автоматов. А ведь на борту было много чего еще. Если брат с сестрой вооружат этим своих людей или взвод омеговцев… Или мы выезжаем сейчас – или для вас все кончено. Не только для вас, для всего Крыма.
– Но ведь эта машина лежала там очень долго. Неужели все до сих пор работает?
– Она была под некрозом. Орест считает, что тот консервирует все, что попадет в него. Пятно некроза исчезло, как раз когда мы нашли машину, наверное, это связано с платформой, которая опустилась к ней. Автомат Миры работал, так почему бы не работать и всему остальному?
– Я тебе верю, – сказала она. – Но воевода… Постараюсь убедить его выехать немедленно. Теперь скажи: что ты хочешь за это? За то, что поможешь нам?
– Пусть он пообещает, что не возьмет машину или оружие с нее. Я показываю вам, куда уехала Мира, чтобы вы догнали ее, – а за это вы устраиваете большой обвал, чтобы машину накрыло камнями. Иначе какая мне разница, достанется оружие гетманам или херсонцам?
Она кивнула и выпрямилась, собираясь уйти, но потом снова приникла к решетке, быстро протянула руку между прутьями и легко коснулась моей щеки.
– Отец согласится, – очень тихо сказала Лада. – Но потом, когда увидит машину и оружие… Он не станет уничтожать их, а заберет себе. Ты понимаешь?
Я кивнул, глядя ей в глаза.
– И еще, Алви. Не говори ему заранее, где машина. Отец… он не подлый, но жесткий. Жестокий. Однажды он подавил восстание наших рабов и сделал с ними такое… Он презирает всех херсонцев. Не любит мутантов. И он убьет тебя, если будет знать, куда ехать.
– Ты останешься здесь? – спросил я.
Она оглянулась на Ефима.
– Воевода не возьмет меня в поездку с такой раной. Я… Мы еще увидимся? Если ты выживешь? Наверное, нет. Молчи! – она коснулась пальцами моих губ, когда я собрался заговорить. – Может, мы еще увидимся, а может, нет, но я желаю тебе удачи. Прощай.
Опираясь на палку, она пошла назад. Ефим посторонился, пропуская ее, скользнул по мне ничего не выражающим взглядом и шагнул следом.

Глава 17

Трициклы ехали со скоростью, которой караван Миры мог только позавидовать. К склону Крыма выдвинулись четыре машин – по словам механиков, из семи трициклов путь к Донной пустыне могли выдержать лишь они, да и то неизвестно еще, как поведет себя один из них.
Этот трицикл ехал последним, теряя масло через дыру в картере. Самый большой вместо решетки, где стоял пулемет на треноге, нес решетчатый короб с лавками, высоко приподнятый над багажником. На трициклах поменьше сидели по три человека: водитель, за ним гетман с берданкой и пулеметчик на решетке. Под ними ремнями крепилась поклажа.
Изрыгая дым, машины пронеслись через пустырь, объехали Кладбище и свернули на север, оставив далеко по левую руку древнюю эстакаду, которую я едва разглядел в бинокль, вытребованный у Лонгина.
Воевода сидел на широком кожаном сиденье с гнутой трубой вместо спинки. В железном коробе над их головами разместились я, Ефим и совсем молодой смуглый гетман, которого все называли Геном. Оружия мне не дали, но и приковывать не стали.
Кладбище пропало из виду, мы ехали по пологому скосу, впереди виднелись развалины небольшого поселка, наполовину занесенные песком. Солнце катилось к горизонту – то есть к обрыву, за которым начинался склон горы Крым. Где‑то там двигались Мира с омеговцами, там же были кочевники и древняя военная машина, застрявшая в трещине под склоном.
Ветер бил в лицо. Я обмотал голову тряпкой, которую раздобыл в лагере гетманов перед отъездом. Развалины приближались, сверху было видно, что это остатки небольшого поселка домов на двадцать, с треугольной асфальтовой площадью в центре и тремя расходящимися от нее улицами. Дальше раскинулась пустошь, границей которой служил крутой склон Крыма. В бинокль я видел, что слева от площади стоит длинный двухэтажный дом, вдоль которого тянется ряд канализационных люков без крышек.
Лонгин, обернувшись, показал в сторону поселка, и я кивнул. Воевода наклонился к водителю, передал ему приказ, и наш трицикл, вильнув, стал обгонять тот, что ехал первым. Придерживаясь за скобу, Лонгин выпрямился на подножке. На спине его в ножнах висела кривая сабля, на ремне по бокам – два больших двуствольных пистолета с крупными собачками и плавно изогнутыми толстыми рукоятями.
– Дальше – Арка! – прокричал он, снова повернувшись.
– Да! – крикнул я в ответ.
– По ней вниз спустимся?
– Да!
– А потом?
– Я покажу.
Помедлив, он крикнул:
– Скажи сейчас. Если что‑то случится в дороге, мы не будем знать, куда ехать.
В этом предложении было столько прямолинейной солдатской хитрости, что я, не удержавшись, протянул руку через борт короба и похлопал его по отнюдь не стариковскому, крепкому широкому плечу.
– Под твоей защитой, воевода, со мной ничего не случится!
Лонгин дернулся, будто собрался выхватить саблю и отсечь мне кисть. Ефим схватил меня за рукав и заставил убрать ладонь.
Воевода сел. Мы почти обогнали первый трицикл, наш водитель привстал и что‑то прокричал над лобовой броней – выгнутым листом железа со смотровой прорезью. Другой, в круглых темных очках на резинке, кивнул, поворачивая к поселку, после чего мы снова начали отставать от его трицикла.
– Всем такие очки надо было выдать, – проворчал я, протирая слезящиеся от ветра, дыма и пыли глаза.
Сзади раздались негромкие взрывы – один, второй, третий, – и все мы, кроме водителя, обернулись. Последний трицикл замедлил ход. Взрывы не смолкали, каждый сопровождался струей дыма и искрами, бьющими из‑под сиденья.
– Не выдержал мотор, – сказал Ефим.
– Теперь нас одиннадцать, а не четырнадцать, – заметил я. – А у Миры не меньше двадцати людей.
Трицикл встал, водитель выпрямился на подножке и скрестил высоко поднятые руки, показывая, что для его экипажа путешествие закончено. Наши машины мчались дальше, не снижая скорости.
Ефим что‑то сказал Гену, тот пересел подальше и отвернулся. Старшина придвинулся ко мне, просунув штык‑нож карабина в узкую прореху между прутьями пола, упер в них ствол, положил на приклад локти и сказал:
– Лада хотела ехать с нами. Но я уговорил воеводу не брать ее.
Я молчал, не понимая, почему он заговорил со мной. Ефим в упор глядел на меня, и вдруг я сообразил, что суровая неподвижность на его лице показная, а на самом деле он не очень‑то уверен в себе. Да и совсем молодой… ну, как я. Хотя, пожалуй, все же нет. Взрослость человека зависит от его жизненного опыта, а я за свою жизнь повидал многое. И хотя лет нам было примерно одинаково, разница между мной и Ефимом заключалась в том, что он очень хотел казаться старше, чем был на самом деле, а я и был старше, чем выглядел.
Сузив глаза, старшина положил руку мне на затылок и притянул мою голову к себе. Он, наверное, хотел сделать это по‑мужски, широким властным жестом, но получилось неубедительно.
– Может, ты не Марк, не управитель Херсон‑Града, но она страдает из‑за тебя, и поэтому я тебя все равно не люблю, – зло проговорил он. – Но я люблю ее. Поэтому когда мы приедем к машине, когда ты будешь больше не нужен, я очень постараюсь, чтобы ты погиб.
Я отпихнул его локтем и сбросил руку с шеи.
– Лонгин хочет меня убить, Мира тоже, Марк мечтает о моей смерти, теперь ты еще… Слишком вас много. Ты меня вообще не интересуешь, старшина. Катись подальше со своей любовью.
На лице Ефима заиграли желваки, он сцепил зубы так, что мне показалось – сейчас между ними проскочит искра. Я отвернулся, услышав хриплое тявканье.
Мы приближались к поселку. К трициклам вылетела небольшая стая песчаных шакалов, и один с ходу прыгнул на водителя головной машины. Грохнул выстрел, зверя отбросило назад, он с визгом покатился в пыли. Открыли огонь другие гетманы, Ген тоже начал стрелять. Несколько мгновений вокруг грохотало, запах пороха мешался с тяжелым духом солярки, над трициклами взлетали дымовые облачка, ветер уносил их прочь – а потом оставшиеся в живых шакалы с воем разбежались.
Колеса застучали по стыкам присыпанных песком бетонных плит, и водители снизили скорость. Машины катили между двумя рядами одинаковых серых построек, я мог заглянуть в окна, за которыми открывались просторные пустые помещения. Сквозь трещины в полах пробивалась чахлая трава.
Мы въехали на треугольную площадь. По правую руку шла поросшая колючкой канава, по левую – длинное приземистое здание, перед которым тянулся ряд открытых канализационных люков.
Водитель первого трицикла глянул назад, воевода подал знак увеличить скорость – гетман кивнул и снова пригнулся за листом брони. Машины начали разгоняться, когда что‑то появилось из‑за дальнего конца здания.
Сначала я решил, что это какой‑то зверь… но ни у одного крымского мутафага нет трех сваренных вместе, торчащих вверх выхлопных труб, извергающих клубы вонючего черного дыма, по сравнению с которым сизые отрыжки наших двигателей казались нежным утренним туманом над рекой.
Машина напоминала животное, потому что ее покрывали меховые шкуры, прибитые прямо к капоту и багажнику. Из капота торчал кривой рог с нанизанным человеческим черепом.
Облаченный в неописуемую рвань полуголый водитель с протяжным воем крутанул руль, и машина помчалась наперерез первому трициклу.
– Огонь! – громовой голос Лонгина заглушил рев двигателей. Ефим схватил карабин, но так неловко, что тот выпал из рук, ударившись о дно короба. Ген вскинул свой, внизу воевода поднял пистолеты.
На крыше приземистого здания возникли силуэты с луками и копьями, из канализационных люков высунулись головы.
– Мутанты! – крикнул Ефим. – Мутанты‑людоеды!
Трициклы рванулись вперед. Обвешанная шкурами машина, оставляя позади облако черного клубящегося дыма, с ревом приближалась. Позади водителя выпрямился во весь рост огромный человек… впрочем, не очень‑то это создание смахивало на человека. Как и у некоторых кочевников, от его переносицы вверх шел ряд бугров, похожих на позвонки, делил надвое лысую башку и спускался по загривку к спинному хребту. Я не слишком хорошо разбирался в анатомии, но понимал, что это не может быть позвоночник, хотя иллюзия была полная. Мутант, облаченный лишь в набедренную повязку из сушеной травы и меховые сапоги до колен, был на две головы выше здоровяка Лонгина. Мне показалось, что на пальцах у него больше суставов, чем положено обычным людям.
В одной руке он держал длинное копье, обмотанное полосками меха, концы которых лохмотьями свисали с древка, в другой крышку от железного бочонка.
Несколько стрел, пущенных со здания, пролетели мимо. Ген стрелял, Ефим, ругаясь, пытался поднять застрявший между прутьев карабин. Людоеды выныривали из люков, спрыгивали с крыши и с воем бежали наперерез трициклам.
Первая машина почти достигла конца площади, когда у Гена закончились патроны. Оттолкнув Ефима, я схватил его карабин, вскинул и выстрелил – лучник, целящийся в нас с крыши, упал.
Застучал пулемет головного трицикла. Лонгин встал на подножке и поднял пистолеты, а мутант в машине, прикрываясь щитом, метнул копье. В последний момент водитель первого трицикла попытался отвернуть, но не успел – копье, пущенное с небывалой силой, ударило ему в спину. Оно вошло сбоку, пронзив торс, выбило кусок железа из лобовой брони. Сидящий за водителем гетман ничего не смог сделать – трицикл вильнул, накренился и улетел в канаву.
– Отдай! – крикнул Ефим, пытаясь вырвать у меня карабин.
Высокий мутант победно взревел, и тогда Лонгин выстрелил из всех четырех стволов. Пистолеты выплюнули яркие снопы огня. Я‑то думал, его оружие заряжено пулями, но там оказалась дробь.
Она изрешетила щит, мутанта и его водителя. Великана залп бросил на сиденье, водителя вдавил в спинку, потом он качнулся вперед и пробил головой проволочную сетку, крутанув при этом руль. Передние колеса машины будто подвернулись, как у человека, неожиданно споткнувшегося обо что‑то на бегу, и она взлетела, как с трамплина, бешено вращаясь.
– Голову пригни! – крикнул я, зарядив Ефиму такой подзатыльник, что тот повалился на дно клети. Мы с Геном присели, соскользнув с лавок. Перелетев через площадь, машина рухнула в канаву, оставив за собой широкую черную дугу дыма. Под нее, как под круто изогнутую арку, нырнул сначала наш трицикл, а за ним и последний. Миг – и площадь с бегущими людоедами осталась позади. Трициклы пронеслись по улице и вырвались на простор равнины, за которой начинался склон Крыма.

* * *

Арка упиралась в обрыв подо мной. Лежа на краю, я видел большую ее часть – полого уходящую вниз каменную полосу шириной шагов тридцать – сорок. Ветер нанес песка и земли, там пророс кустарник и мох, длинные лохматые бороды которого свешивались по краям Арки. Приземистое, но с очень толстым стволом и раскидистой кроной дерево росло примерно на середине той части светлой каменной дуги, которую я мог видеть отсюда.
Солнце с дрожащими в дымке краями опускалось за далекий горизонт Донной пустыни. Между ее слоистыми холмами курились гейзеры – но не такие, как в Инкерманском ущелье, эти извергали не белые, а тускло‑серые, почти прозрачные струи – и кружились смерчи поднятого ветром сухого ила.
– Ты уверен, что там кто‑то есть? – спросил Лонгин.
– Не уверен. – Я внимательно разглядывал Арку. – Но Мира могла заметить, что мы преследуем ее, а это лучшее место для засады.
– Воевода, они уезжают все дальше, пока мы остаемся здесь, – подал голос Ефим.
Я сел, повернувшись к семерым гетманам, из которых теперь состоял отряд. Лонгин, положив широкие сильные ладони на рукояти пистолетов, сверху вниз глядел на меня. Выпрямившись, я пожал плечами.
– Не знаю, что делать. С одной стороны, малый прав – тут долго торчать нельзя. Если сестра попадет к машине первой и успеет осмотреться в ней, найдет автоматы… Тогда мы ничего не сделаем, у тебя слишком мало людей. Но мчаться без оглядки по Арке нельзя, тем более вот‑вот стемнеет. Она узкая, засаду устроить легко. Людей можно поставить на раскиде и обстрелять трициклы сверху.
– Что такое раскида? – спросил Ефим.
Все молчали, и старшина повернулся к Гену:
– О чем он?
– Дерево, – гортанным голосом произнес смуглый и поднял руки, широко растопырив пальцы. – Такое.
– Какое?
– Низкое, широкое. Там живут.
– Что‑что?
– Раскида, – повторил Ген, будто это все объясняло, и отвернулся.
Все выжидательно глядели на воеводу.
– Разведка, – решил он наконец.
– Я пойду! – Ефим вскинул руку. – Воевода, я проберусь…
– Ты уже бывал на Арке? – спросил я.
Он зло глянул на меня:
– Заткнись, Сид, тебя никто не спрашивает!
– Сам заткнись, – бросил я устало. – Лонгин, нет времени препираться. Я был на Арке много раз. У нее свои особенности. Надо пробраться по краю и осмотреть место, где растет раскида. Засаду, если она есть, оставили там.
– Так, – кивнул Ген.
Воевода отрезал:
– Один не пойдешь, Сид.
– Ну, это понятно. Тут двое нужны, а лучше даже трое. Кто‑то из твоих людей ходил по Арке?
– Ген ходил.
Смуглый выступил вперед. В коробе трицикла это заметно не было, но теперь я обратил внимание на особую манеру двигаться, на мягкую походку и неслышные шаги – когда‑то смуглый был следопытом и много ходил по Донной пустыне.
– Воевода, но это может быть ловушка! – Ефим тоже шагнул к нам. – Сид мог придумать все это, чтобы отделить вас от войска, заманить сюда, а потом…
– Думаешь, я не понимаю этого? – прогудел Лонгин. – Выбора нет. Он прав: место для засады слишком хорошее, а его сестра или кто‑то из ее людей могли заметить нас в бинокли на подъезде к Арке.
– Нельзя отправлять их вдвоем! – настаивал Ефим.
Лонгин окинул взглядом своих людей и решил:
– Хорошо, идешь с ними. Сид, ищешь следы засады. Ген, наблюдаешь за Сидом. Если что не так, прирежь его. Если засада есть – уберите ее или просто возвращайтесь. Ефим, слушаться Гена, он опытнее в таких делах. Все ясно?
– Да, воевода, – кивнул старшина с недовольством.
Ни слова не говоря, Ген скинул на землю чекмень, через голову стянул рубаху. У него было жилистое гибкое тело, узкие, но крепкие плечи и плоская грудь. Гетман положил на землю карабин, поправил пороховой самострел в кобуре, передвинул на спину короткие ножны.
– Карабин не бери, – сказал я Ефиму, когда тот стал проверять оружие.
– Не командуй, Сид!
– С ним неудобно в зарослях. Будешь все цеплять и шуршать.
– Ефим, оставь карабин, – приказал Лонгин.
– И мне нужно оружие, – добавил я.
Ефим повторил, передавая карабин водителю большого трицикла:
– Воевода, это может быть ловушка. Вы видите, он не хочет, чтобы я ствол брал, а сам…
– Сид, ты идешь безоружный – перебил старик. – Когда, по‑твоему, отряд Миры попадет к машине?
Я повернулся к Арке, посмотрел на пустыню под ней.
– К утру, а то и раньше.
– Воевода, пусть он расскажет, где эта машина лежит! – снова подал голос Ефим.
Я молча присел и стал на заду сползать со склона к Арке. Ген последовал за мной, но Лонгин окликнул нас:
– Стойте. Степан, мою сумку.
Раздались шаги, и мы обернулись. Воевода достал из принесенной гетманом сумки толстую трубку с серебристым капсюлем на конце, бросил Гену.
– Сигнал, что мы можем ехать, – пояснил воевода. – Так будет быстрее, чем вам возвращаться.
Ген сунул трубку за пояс, и мы трое стали спускаться к Арке.

* * *

До земли было далеко. Осторожно переставив ногу на каменный бугор, я кое‑как зацепился носком другой за трещину. Схватившись за естественный узкий карниз, вылез на него и пошел, прижавшись спиной к склону.
Ген и Ефим шли передо мной. Стемнело, луна ярко озаряла Арку – именно из‑за этого мы двигались не по ней, а вдоль боковой стенки.
Впереди зиял пролом в пару шагов длиной, а дальше карниз становился шире. Оттуда было уже недалеко до корней раскиды, толстыми деревянными щупальцами обхватившей Арку. Ген как раз перемахнул через пролом и двинулся дальше. Ефим замер, потом оглянулся, облизывая губы. В свете луны было видно, как побледнело его лицо.
– Я тут не пройду, – сказал он.
– Давай, топай, – подобравшись ближе, я подтолкнул его в плечо.
– Не трогай меня!
– Да иди ты, говорю.
Я еще дважды толкнул его, и в конце концов, шумно вдохнув, старшина пересек пролом. Последовав за ним, я кинул взгляд вниз – луна озаряла холмы Донной пустыни и поблескивающую корку ила между ними. Возле Крыма гейзеров не было, лишь один бил далеко впереди, возле основания Арки.
Ген подобрался к корням. Ефим вдруг пошатнулся, я шагнул к нему и припечатал ладонью между лопаток.
– Не смотри вниз!
Расставив руки, он распластался по неровной каменной стенке и пошел мелкими шажками. Горизонтальная часть Арки начиналась локтях в пяти над нами, выбраться туда мы сможем, только когда достигнем раскиды. Ефим то и дело спотыкался, хватаясь за выступы, надолго замирал и все порывался глянуть под ноги, но каждый раз вскидывал голову, вспоминая мое предупреждение. Подталкивая его вперед, я сказал, чтобы как‑то отвлечь старшину:
– Нам недалеко уже. Слышал о хипах?
– Кто это? – прерывающимся голосом спросил он.
– Секту так называют. Тех, кто на раскидах живет. Это дерево как завод: листья, сок, древесина, кора – все в дело идет. Хипы одеваются в листья раскиды, склеивают их ее соком. Обувь из моченой коры делают. Живут в дуплах – у раскиды они очень большие, целые пещеры там.
– Ведь деревья землей питаются, – сказал Ефим. – Ну или водой, которая в земле, – корнями ее сосут. Не может же эта раскида корни свои в камень воткнуть.
– Нет, она ими Арку обхватывает. Только это не корни, а тот же ствол, то есть ветви. А корни с них свисают – воздушные.
– Как это? – от удивления он даже забыл, что боится высоты, и пошел быстрее.
– На них какие‑то перепонки, что ли, которыми они насасывают влагу из воздуха.
– А почему хипы с этой раскиды ушли?
– Они не ушли, а спрыгнули. Хипы вообще молятся дереву, на котором живут, считают его… – я припомнил рассказы Ореста, – богиней, приютившей их на своем теле и кормящей своей плотью. И если дерево умирает, хипы кончают жизнь самоубийством. Обычно травятся – соком раскиды запросто отравиться можно, если дать ему забродить, – но эти, говорят, все спрыгнули. А может, и не все, может, побоялся кто‑то, не знаю.
Ген добрался до корней, поставил на один ногу, обхватил его и обернулся к нам. Сделав знак, чтобы он подождал, я сказал старшине:
– Видишь сетки? Это и есть корни.
Едва различимые сети, длинными лохмотьями свисающие с нижней части корней, колыхались на теплом ветру.
– Ген, вверх, – прошептал я, когда мы дошли до него. – Только тихо.
Смуглый обхватил корень ногами и стал взбираться. Достигнув развилки, остановился и посмотрел вверх. Ефим неуверенно полез следом. Над Геном корни вплотную прилегали к Арке, подниматься как по трубе было уже невозможно, и смуглый достал нож.
Тихо вскрикнув, Ефим сорвался и полетел вниз, размахивая руками.
Я дернулся за ним, чтобы подхватить, но лишь скользнул пальцами по плечу. Под ногами зашелестело, затрещало… старшина, прорвав верхний слой корней, повис, будто рыба в сетке, и задергался.
– Замри! – прошипел я. – Не шевелись, идиот!
Ефим попытался встать на четвереньки, провалился еще ниже, снова запаниковал…
Я присел, едва удерживая равновесие, нащупал камень, лежащий в трещине, которая зигзагами шла от карниза по склону, вытащил его и швырнул в гетмана.
Камень ударил Ефима по затылку, он снова вскрикнул и перестал дергаться, схватившись за голову.
– Не шевелись! – повторил я.
Сверху упал завязанный узлом конец веревки – оказывается, Ген захватил с собой целый моток. Узел ткнул висящего лицом вниз старшину между лопаток, он вздрогнул, закачался в воздушных корнях.
– Медленно повернись, – приказал я. – Совсем медленно. Это веревка, возьмись за нее. Мы тебя вытащим.
– А если оно прорвется, когда повернусь? – сдавленно спросил он.
– Ну тогда виси там, – предложил я и полез к Гену.
Когда я добрался до него, смуглый успел обвязать веревку вокруг поясницы. Сквозь едва слышное шипение гейзера у основания Арки из глубины Донной пустыни донесся отдаленный звук моторов. За холмами вспыхнул и погас луч фары.
Я встал рядом с Геном и схватился за веревку. Ефим, повернувшись лицом кверху, тоже вцепился в нее.
Когда мы вытащили его, я сказал старшине:
– Встань удобнее и привяжись. Ген, веревку с себя не сматывай. Я обвяжусь серединой, дальше в связке поднимаемся.
Мы освободились от веревки, только добравшись до места, где корни раскиды отходили от толстого, занимающего всю ширину Арки ствола. Развязывая узел, я обратил внимание на то, что веревка необычная – шершавая, из очень тонких волокон… это были стебли ползучей травы, которая растет только по берегам горячих озер в глубине Донной пустыни.
Ген аккуратно намотал ее на пояс и закрепил особым скользящим узлом на боку.
– Что там светится? – спросил старшина.
Я уже заметил блеклые отблески, пробивающиеся из глубины раскиды в паре десятков локтей над нашими головами. Ствол у этого дерева в ширину был, пожалуй, больше, чем в высоту. Примерно там, откуда шел свет, он разделялся на десяток толстых сучьев в два обхвата, которые сначала шли во все стороны почти горизонтально, а дальше изгибались кверху, расходясь веерами веток потоньше. Из‑за этого крона напоминала круглую корзину.
– Хорошо, что трещины глубокие в коре, подниматься удобно будет, – произнес Ефим, и я ткнул его кулаком в живот.
От неожиданности он всхлипнул, выпучив глаза. Я зажал ему рот ладонью, притянул голову Ефима к себе и зашептал:
– Придурок, ты нас выдашь! Если засада есть, то прямо над нашими головами.
Повернув голову к равнодушно наблюдавшему за нами Гену, я добавил:
– Ползи вверх, проверь.
Он стал подниматься, пользуясь трещинами и неровностями коры, бесшумно вонзая в нее нож. Ефим дернулся, вырываясь, и ткнул мне в лицо стволом револьвера, который достал из кобуры.
– Отродье херсонское! – прошептал он. – Лапы убери!
– Я не херсонское, а мутантское отродье, – поправил я. – Заткнись и спрячь ствол.
– Я тебя пристрелю!
– И предупредишь людей Миры, что мы здесь?
Он отодвинулся от меня, убрав пистолет, поставил ногу на изгиб корня.
– Может, там и нет никого.
– А что тогда светится?
Раздался шорох, вверху возник Ген. Он привязал веревку и, спустившись по ней головой вниз, повис над нами.
– Пошли.
– Что там? – спросил я.
– Не опасно. Увидишь, Альбинос. Пошли.
Быстро перебирая руками и перехватывая веревку ногами, Ген стал подниматься.
– Лучше бы ты тут оставался, – бросил я Ефиму, понимая, что он не послушает, и пополз за смуглым.
По Арке можно было проехать раскиду насквозь, но и с нашей стороны зияло несколько дыр, ведущих в лабиринт темных пещер. Дерево было мертво уже давно – на ветках ни одного листа, древесина сухая, когда я стукнул по коре кулаком, та раскрошилась и взлетело облачко трухи.
Ген поманил меня в большую дыру, из которой лился свет. Тяжело пыхтя, нас догнал Ефим. Вслед за смуглым мы вошли внутрь ствола, пригнув головы, миновали низкий коридор со стенками из трухлявой древесины.
За ним открылась пещера с высоким сводом. На другой ее стороне темнели проходы, а под стеной сидел, вытянув ноги, мертвый хип с очень длинной лохматой бородой и грязными патлами, облаченный в большой, как простыня, лист раскиды, свернутый трубкой, с дырами для рук. От мертвеца нестерпимо пахло, но это был не трупный дух: кислая вонь, наполнявшая пещеру, шла от гниющего листа. Перед хипом на подставке из коры стояла лампадка, где синим огоньком тлела лужица забродившего сока раскиды.
Мы остановились посреди пещеры.
– Что с ним? – спросил я у Гена. – Ты смотрел?
– Дырка в груди. Под бородой. Свежая.
– Свежая? – свистящим шепотом переспросил Ефим, зажимая нос. – Это что значит? Херсонцы где‑то здесь! Уходим, зовем воеводу!
– Мы должны их убить, – бросил Ген, шагнув к коридору на другой стороне пещеры.
– Ты с ума сошел?! Как мы их найдем в этой темнотище…
Я развернулся, чтобы ударить его в брюхо еще раз, посильнее, и тут в проеме перед Геном возник омеговец.
Черная кожа блеснула в свете лампадки. Солдат с ходу выстрелил из пистолета, Ген нырнул вбок, и пуля попала ему в плечо.
Смуглый упал, подняв облако трухи, а Ефим вырвал пистолет из кобуры и выстрелом опрокинул омеговца на спину.
– Поднимаем его! – крикнул я.
Мы бросились к Гену, успевшему сесть на корточки – он зажимал рану ладонью, из‑под пальцев текла кровь. Поставив смуглого на ноги, я сказал Ефиму: «Веди его за мной!» – и вытащил из кобуры Гена большой двуствольный самострел. Перепрыгнув тело солдата с простреленной грудью, пробежал через изгибающийся коридор, насквозь пронизывающий ствол раскиды, по дороге взведя обе собачки на оружии.
И, едва не свалившись, взмахнул руками на краю дупла.
Крым был за спиной, вниз покато уходила Арка. Двое омеговцев закрепляли на стволе динамитные шашки – дюжина длинных зажигательных шнуров сходилась в толстый жгут. Если поджечь его в нужный момент, то шашки взорвутся, когда трициклы будут под раскидой, и машины просто завалит.
Я направил на солдат самострел, но они, конечно, услышали выстрелы и были наготове. Один присел, вскинув карабин со штык‑ножом, другой, зубами оторвав большую часть шнура от шашки в своей в руке, щелкнул огнивом и поджег оставшийся огрызок.
За спиной раздалось пыхтение Ефима, помогавшего идти Гену.
Мы с омеговцем выстрелили одновременно. Отдача качнула меня назад, пуля просвистела возле уха. Дробь из двух стволов ударила в солдата, часть дробинок задела второго. Стрелка сбило с ног, другой с криком упал на колени, потом завалился набок, но перед тем успел швырнуть шашку.
Она взлетела по крутой дуге.
– Сид! – крикнул Ефим над самым ухом.
Я подскочил, пытаясь поймать динамит, но не сумел ухватить. Шашка чиркнула по пальцам, пролетела над головами и упала в проходе сзади.
– Вниз! – заорал я, прыгая.
Грохнул взрыв. Я не рассчитывал свалиться на раненого омеговца, но попал прямиком на него и, должно быть, переломал бедняге половину костей. Перекатился в сторону, увидел падающих Ефима с Геном и вспышку огня над ними, встал на колени.
От края Арки, занося карабин, ко мне бежал Влас.
С воплем Ефим растянулся на камнях. Ген спрыгнул более ловко и сразу приподнялся. Спина и бок его были обожжены взрывом, по плечу текла кровь.
Я выдернул револьвер из кобуры лежащего омеговца. Влас выстрелил, пуля попала в оружие, оно дернулось в пальцах, будто живое. Меня толкнуло, револьвер выпал, а здоровяк с разбегу навалился на меня и обхватил за плечи, пытаясь резануть штык‑ножом по шее.
Когда помощник Миры повис на мне, его правая ступня оказалась у меня между колен, и я вцепился в нее. Выкрутив, рванул что было сил и стащил Власа с себя. Он упал на спину, стукнувшись затылком об основание ствола, я вывернул его ногу, но он пнул меня другой и отбросил. Карабин отлетел далеко в сторону.
Влас поднялся и шагнул ко мне с ножом. Я зашарил вокруг, не находя оружия, сунул руку в карман, нащупал что‑то твердое…
– Говорил же, мутант, что сам тебя убью! – Помощник Миры встал надо мной, занося нож.
Я выпрямился, и тут сбоку в здоровяка врезался Ген. Разогнавшись, смуглый ударил Власа головой в бок, тот покачнулся, и тогда я засадил ему углом губной гармошки по лицу.
И попал в глаз. Под гармошкой хлюпнуло, Влас заорал так, что откликнулось эхо у основания горы. Нож брякнулся о камень, Ген схватил его и приподнялся, отведя руку, чтобы метнуть… но передумал.
Влас пятился, ревя во всю глотку, прикрывая глаз ладонью, а по щеке сползало что‑то красно‑белое, слизистое.
Он достиг края Арки, оступился, взмахнул руками и провалился вниз.
Ефим всхлипывал и причитал, держась за левое колено. Ген встал. Шагнув к краю, я выглянул.
– Видишь его? – спросил смуглый. – Мог застрять в корнях.
– Нет, не видно. Кажется, упал в пустыню.
Я повернулся к нему, собираясь сказать, что делать дальше, но он и сам догадался – вытащил из‑за пояса толстую трубку, ударил капсюлем о камень и поднял над головой.
С шипением из трубки выстрелила дымовая струя, миг спустя высоко в небе вспыхнул огонь. Тихо гудя, багровый клубок поднялся еще выше и стал падать, все дальше отклоняясь в сторону. Красные отблески легли на наши лица, дерево и камни вокруг. Не обращая внимания на стоны Ефима, я повернул Гена к себе спиной. Обожгло смуглого не так уж и сильно – хорошо, что там не граната взорвалась, не было осколков. А вот пуля застряла в плече: выходного отверстия не видно.
Вверху загудели моторы, звук быстро приближался.
– Помогите! – взмолился Ефим, пытаясь подняться.
– Плечо замотать надо, – сказал я Гену, направляясь к старшине. – И замазать, есть такие особые мази из грязи с берегов горячих озер, с воском и молотыми листьями пустырника. В машинах были аптечки?
– С собой ношу, – буркнул Ген.
Световая ракета погасла, а звук моторов нарастал. Мы присели возле лежащего на боку Ефима, Ген надрезал левую штанину старшины. Чекмень того еще слегка дымился на спине – плотная ткань спасла его от ожога. Ген замотал свое плечо лоскутом ткани, осмотрел распухшее синее колено Ефима и достал из кармана кожаный мешочек.
– Вывихнул ногу, не сломал.
– Болит очень! – простонал в ответ старшина.
Смуглый извлек из мешочка плоский бутылек, и тогда я сказал, выпрямившись:
– Лечитесь, я их встречу.
Когда я прошел через пещеру с высоким сводом в основании ствола, трициклы вылетели из зарослей в верхней части Арки. Первый, где сидели водитель с Лонгиным, притормозил, и я на ходу вскочил на подножку, схватившись за трубу, служившую воеводе спинкой.
Машины нырнули под дерево. Лонгин сидел, расправив спину и глядя вперед, руки лежали на пистолетах.
– Четверо, – сказал я. – Трое наемников и Влас, помощник моей сестры. Теперь путь свободен, но твои люди ранены.
Лонгин так и не повернул головы. Трициклы остановились, пулеметчик на втором присел за стойкой, поворачивая оружие из стороны в сторону. Я полез в решетчатый короб, в это время гетманы помогли Гену подвести к трициклу Ефима с перемотанным обрывком штанины коленом. Старшина принялся что‑то объяснять воеводе, но тот оборвал нетерпеливо:
– Садитесь!
Когда Ефим и Ген, чья спина была серой от мази, оказались наверху, Лонгин хлопнул по плечу водителя, и тот завел мотор. Я достал губную гармошку из кармана, осмотрел угол, вытер о рубаху. Трициклы поехали, и Ефим воскликнул:
– Он жив! Стойте!!
Из‑за шума двигателя Лонгин с водителем не услышали его, но мы с Геном обернулись.
На краю Арки стоял Влас, выбравшийся наверх по одному из корней. Шатаясь, вращая целым глазом – на месте второго было темное поблескивающее пятно, – он шагнул к свисающему вдоль ствола жгуту, протягивая к нему руки. Полыхнул сноп искр, и жгут загорелся. Я привстал, чтобы выпрыгнуть наружу, но понял, что не успею, и закричал, перегнувшись через борт короба:
– Ходу! Лонгин, быстрее!
Воевода кинул взгляд через плечо, в этот момент жгут распался, и десяток огоньков побежали по шнурам к развешанным на стволе шашкам. Лонгин прокричал приказ. Колеса взвизгнули, буксуя на влажном мху, и трицикл рванулся вперед, давя заросли колючки. Ефима швырнуло на дно короба, Ген растянулся на лавке. Второй трицикл несся следом. Решетка на штанге позади сиденья раскачивалась, стрелок улегся на ней, широко расставив ноги и обхватив стойку пулемета.
Дерево позади машины взорвалось. Вспышка полыхнула на всю пустыню, и раскиды просто не стало – сухая древесина превратилась в дым и труху, в пепел, облаком разошедшийся вокруг.
– Пронесло… – начал я, опускаясь на лавку рядом с Геном, но не договорил.
Трицикл задрожал.
То есть он подпрыгивал и качался до того, но тут было что‑то другое. Мелкая неприятная вибрация поднялась к коробу откуда‑то из глубины огромного, изогнутого дугой камня, по которому мы неслись.
Я уставился назад. Огонь почти погас, пепел оседал. Луна ярко озаряла Арку, которая дрожала все сильнее.
От места, где когда‑то росла раскида, а теперь осталось лишь большое темное пятно, побежала трещина – белесыми зигзагами рванулась за нами, расщепляя Арку надвое.
– Быстрее!!! – завопил я, вскакивая. Рискуя выпасть из короба, замахал водителю второй машины: – Гони! Сзади, догоняет!
Ген обхватил меня за пояс, Ефим вскрикнул, пулеметчик другого трицикла оглянулся и заорал на водителя. Тот добавил газу – их машина стала сближаться с нашей.
Но и трещина не отставала.
Арка начала рушиться, и за нами покатился нарастающий грохот. Перед тучей пыли и каменного крошева летела трещина, а позади огромная светлая дуга исчезала, обрушиваясь камнепадом.
Мы неслись к Донной пустыне, свистел ветер, луна бешено скакала в черном небе. Впереди курилось теплое озеро, похожее на меловой бассейн под заводом гетманов, слева колыхался серый султан гейзера, чье шипение едва доносилось сквозь грохот.
– Сядь. – Ген потянул меня вниз. – Выпадешь.
Вслед за ним и старшиной я опустился на дно короба. Поток встречного воздуха прижимал нас к прутьям заднего борта, Лонгин пригнулся, спрятавшись за водителем, который укрылся за лобовой броней. Трещина догоняла второй трицикл, светлые зигзаги пропарывали камень, выбивая фонтаны шрапнели.
До конца Арки оставалось всего ничего, когда трещина поднырнула под машину. Та подскочила, переворачиваясь, из‑под днища полетели камни с пылью, пулеметчика сбросило с решетки, он повис на турели. Еще один взрыв – и трещина отшвырнула трицикл со своего пути, будто досадную помеху.
Мы вылетели с Арки, а она обрушилась позади, став полосой камней, идущей от самого склона горы. Второй трицикл свалился на гейзер, и газовый столб опал.
– Влево! – проорал я. – Влево сворачивай!
Лонгин повторил мой приказ. Едва не встав на два колеса, трицикл повернул на краю озера, поднял фонтан воды и рванулся вдоль извилистого берега. Меня кинуло на Гена, а того – на Ефима, который заорал от боли в ноге. Мы пронеслись мимо разбившейся машины – она вверх колесами лежала на гейзере, почти закупорив его, струи раскаленного газа со свистом били во все стороны. В такой аварии никто из экипажа выжить просто не мог.
– Дальше! – приказал Лонгин.
Озеро закончилось, трицикл мчался вдоль склона. Гора Крым безмолвной темной громадой высилась над нами, подпирая звездное небо.
– Теперь стой! – крикнул я. – Стой!
Водитель с Лонгиным оглянулись, я показал им, что надо затормозить, и вскоре двигатель смолк.
– Нога… – начал Ефим.
– Всем заткнуться, – перебил я. – Слушайте!
Мы замерли. Шипел гейзер, в озере булькало, потрескивал нагретый двигатель.
– Моторы шумят вроде, – неуверенно произнес старшина и сглотнул. – Тихо так… И еще вроде выстрелы.
– В пустыне звуки далеко слышны, – сказал Ген.
– Свет, – добавил водитель, выпрямившись на подножке. – Воевода, вон! Это фары. И не выстрелы, а движки хлопают!
Он показал в глубь Донной пустыни. Силуэты слоистых холмов озарил далекий свет фары.
А потом вдалеке застучал автомат.
– Эй, ты! – Я уселся на лавку, взялся за прутья, пошире расставил ноги. – Если хочешь, чтоб мы успели, жми так, будто за тобой гонятся все мутанты Крыма.

Глава 18

Полдня, день – не знаю, за сколько мы преодолели бы этот путь, если бы ехали в обычном сендере. Водителю везло: выжимая из трицикла максимальную скорость, он ни разу не зацепил скалу, не въехал в озеро, не свалился в трещину.
Гора Крым, почти неразличимая на фоне черного неба, осталась далеко позади. Когда по естественным каменным аркам мы миновали три идущие параллельно трещины и на пути вырос Красный зуб, водитель прокричал, оглянувшись:
– Горючее кончается!
– Вперед смотри! – гаркнул я на него.
Ночь близилась к концу. Ефиму было совсем плохо – нога распухла, старшина съежился в углу короба, закрыв глаза. Сидеть на лавке при такой скорости было невозможно, мы с Геном устроились на решетчатом дне, упершись подошвами в передний бортик, крепко держались за прутья.
Лонгин вытянул руку над плечом водителя, показал на скалу и прокричал:
– Это Красный зуб?
– Да! – крикнул я.
– Ущелье с машиной за ним?
– Да!
За Красным зубом мелькнула вспышка. Высветив силуэт скалы, призрачный холодный свет растекся по пустыне вокруг и погас, будто впитался в нее. За первой последовала вторая, потом еще одна. Сквозь звук мотора донеслись частые выстрелы.
– Объезжай ее! – крикнул Лонгин.
Ген достал пистолет, я проверил, заряжен ли карабин Ефима. Старшина потянулся к нему, но я оттолкнул его руку и прикрикнул:
– На месте сиди!
Трицикл качнулся. У основания скалы иловая корка сменялась галькой – машина затряслась, по картеру заколотили камни. Короб накренился на повороте, и скала осталась позади.
За ней была широкая, усыпанная гравием площадка, а дальше прочь от Красного зуба уходило ущелье. Луна в небе побледнела, свет ее тускнел, и я не видел лежащей во тьме внизу машины.
Зато хорошо видел другое.
Слева от площадки была гряда невысоких скал, между ними сновали кочевники. На самой большой скале стоял Хан, рядом на камне сидел, широко расставив толстые ноги и уперев руку в колено, Дэу. Они наблюдали за происходящим внизу, вождь иногда выкрикивал приказы.
Когда трицикл вырвался из‑за скалы, отряд кочевников на манисах атаковал врагов. Посреди площадки дымил мотоцикл с коляской, из которой свешивалось тело утыканного стрелами омеговца. Рядом, развернувшись кузовом к нападающим, а кабиной к ущелью, стоял гусеничный вездеход, позади него – еще два мотоцикла и сендер. Из‑за машин солдаты стреляли по кочевникам. Бронированный купол турели между кабиной и кузовом был разворочен взрывом динамитной шашки – ее кто‑то очень ловко забросил внутрь через щель для пулемета, ствол которого согнулся крючком.
Лонгин привстал на подножках. Рука потянулась к сабле, вторая легла на пистолет – вся фигура старика излучала напряжение и жажду схватки.
Где Чак? Я шарил взглядом по окрестностям, но не видел «Каботажника».
Кочевники приближались к машинам, стреляя из луков, пороховых самострелов и ружей. Я решил, что сейчас они сомнут оборону, но тут на кабину вездехода выбралась Мира. Не обращая внимания на стрелы и пули, сестра опустилась на одно колено и дала длинную очередь из автомата. За несколько мгновений до этого обороняющиеся почти прекратили огонь, и очередь послужили сигналом для залпа – площадку озарили вспышки.
Манисы падали, кочевники вылетали из седел, катились по щебню. На смятую турель выбрался Марк, капюшон его был откинут, ветер развевал плащ. Широко размахнувшись, он швырнул связку из гранат с длинными рукоятями – кувыркаясь, те упали в толпу кочевников и взорвались. Марк поднял руки над головой, приветствуя наблюдавшего со скалы Хана, повернулся – и увидел нас.
Термоплана нигде не было, и я перегнулся через бортик короба, набрав в грудь воздуха, заорал что было сил:
– Гони! Гони на них! Они не ждут удара сзади!
Лонгин так жаждал ворваться в бой, что мой план мог сработать – я хотел, чтобы мы на полном ходу врезались в людей Миры, ведь теперь единственной возможностью спасти Ореста было пробраться в вездеход, каким‑то образом во всей этой сумятице вытащить старика и увести за скалы.
Ничего не вышло. Водитель подался назад, ожидая подтверждения, но Лонгин понял, что маневр слишком опасен – нас всего пятеро, к тому же один ранен, – и крикнул:
– Правее! Уходи правее!
Гетман круто повернул, и машины оказались по левую руку от нас. Теперь мы неслись почти прямиком к ущелью, но водитель все больше забирал вправо, чтобы оказаться сбоку от него, оставив кочевников и омеговцев по другую сторону. Наверняка Лонгин решил, что пока те дерутся, он сможет найти машину.
Луна в небе почти погасла – близился рассвет. Каменистые склоны ущелья медленно проступали из тьмы.
Где же Чак? Я повернулся спиной по ходу движения, готовясь выпрыгнуть, ведь трицикл все дальше увозил меня от Ореста. И увидел, как Марк, что‑то крича, открывает люк на крыше вездехода. Он сунул внутрь лестницу и полез в кузов, двое появившихся на крыше омеговца последовали за ним.
Я перекинул через бортик ногу.
– Альбинос, куда? Предатель!
Старшина попытался схватить меня за ремень, я ударом отбросил его от себя. Лонгин с водителем не видели, что происходит, а Ген посмотрел на нас и отвернулся.
Атака кочевников захлебнулась, оставшиеся в живых бежали назад, омеговцы стреляли им вслед. Дэу по‑прежнему восседал на скале, будто мудрый стратег, оглядывая поле боя, а вот Хан исчез.
Двое омеговцев и Марк выволокли на кузов Ореста.
Вряд ли старик был в сознании – мне показалось, что он вообще не понимает, что происходит. Ореста попытались поставить на ноги, но он завалился вперед, и солдатам пришлось держать его.
Марк, глядя в мою сторону, снял со спины черный футляр и достал короткую кривую саблю.
– Стой! – закричал я.
Машины удалялись от нас, я не видел выражение лица Марка, но был уверен, что он улыбается.
Мой брат опустил руку с клинком и резко поднял его, вонзив Оресту под челюсть. Седая голова откинулась назад, омеговцы отпустили его, и старик упал назад с вездехода.
Ефим снова дернул меня, и я полетел на дно короба. Рыча, брызгая слюной от бессильной ярости, вскочил и врезал ему кулаком по лицу – раз, другой… Он съежился, пытаясь прикрыть голову. Ген сильно ткнул меня костяшками пальцев в грудь, и я отпрянул. Старшина стонал и всхлипывал, лицо его заливала кровь. Ореста больше нет! Я не смог спасти своего шанти, и погиб он из‑за меня! Чак обманул… теперь, кто бы ни победил в этой схватке, после он доберется до машины!
Трицикл несся вдоль ущелья, по краю которого лежали крупные валуны. Ущелье извивалось, водителю приходилось то и дело выворачивать рулевую вилку. Начало светать. Сзади закричали, заулюлюкали, и я снова оглянулся.
Вторая атака накрыла машины. Дико визжа, кочевники прыгали на врагов прямо с манисов. По кузову вездехода пробежала Мира, схватив Марка, потащила за собой. Вместе с солдатом, помогавшим поднять Ореста, они слезли и сели на мотоцикл, стоящий позади вездехода. Взревел двигатель, и мотоцикл рванулся за нами. На кузове второй солдат дрался со Стояном – омеговец прикрывался карабином, старший Верзила наносил удары коротким копьем.
На кабину вскочил, потрясая дубинкой, Крум. За ним влезли несколько солдат, Крум присел и вдруг пропал из виду. Должно быть, дверца с другой стороны была распахнута, и кочевник соскочил внутрь – вездеход, извергнув клуб дыма из трубы, тронулся с места. Машина была облеплена людьми, на кузове и кабине кипела схватка. Протяжно загудев, вездеход раздавил дымящийся трицикл с трупом в коляске. Вторая дверца распахнулась, оттуда спиной вперед вылетел омеговец. Передок вездехода ткнулся в большой валун, спихнул его в ущелье, потом передние катки, вращавшие гусеницы, сорвались в пропасть.
Те из дерущихся, кто понял, что происходит, стали спрыгивать на щебенку. Заднюю часть вездехода приподняло, машина выплюнула из трубы еще один черный клуб и с победным ревом клаксона рухнула вниз. Мне показалось, что на краю обрыва мелькнула гибкая фигура Крума, но я мог и ошибиться.
Упав на дно ущелья, вездеход взорвался. Огненный шар взвился вверх, озарив скалы и длинный корпус древней машины, торчавший из расселины в том склоне, вдоль которого ехал наш трицикл. Треугольные кили, железная надстройка… Теперь мне окончательно стало ясно: это не дирижабль, что‑то другое.
Низко над машиной висел «Каботажник».

* * *

Краешек солнца показался над горизонтом. Мы неслись вдоль каменных глыб на краю ущелья, нас преследовал мотоцикл Миры, а следом мчались кочевники. Во главе отряда бежал огромный черный манис в серых подпалинах, на котором сидел Хан. Вождь сжимал оружие, которое обитатели Донной пустыни называют килгором: короткое копье с кривым плоским наконечником, похожим на серп.
За кочевниками ехал сендер, стоящий в багажнике сержант стрелял по всадникам из пистолета, а еще дальше бежали смуглые воины, потерявшие своих ящеров.
Ефим, прикрыв голову, лежал на дне короба, Ген сидел рядом со мной, невозмутимо наблюдая за происходящим. Водитель пригнулся к рулевой вилке, Лонгин выпрямился на подножках, держась за скобу.
«Каботажник» взлетал, под автобусом‑гондолой что‑то висело, но что именно – отсюда невозможно было понять.
Солнце всходило – через несколько мгновений стало видно, что по другую сторону ущелья скачет десяток всадников. Там склон был более пологим, да и ущелье изгибалось так, что они должны были оказаться у термоплана раньше нас. Потому‑то Хан и приказал этому отряду отделиться: «Каботажник» поднимался слишком медленно, и вскоре кочевники смогут прострелить емкость.
Водитель выжимал из трицикла все, что мог. Машины, где сидели Мира с Марком, и преследующие их кочевники начали отставать, но тут сестра дала очередь из автомата.
Трицикл вильнул: она ухитрилась прострелить оба задних колеса. Водитель закричал, а потом мы врезались в большую глыбу, лежащую на самом краю ущелья. Я как раз приподнялся, решив наконец выпрыгнуть, и меня выбросило из короба. Ударившись грудью о камень, повис на нем, расставив руки и ноги, не в силах вдохнуть. Снизу донесся скрежет металла и вопли. Тонко, по‑женски закричал Ефим.
Постанывая от боли в ребрах, я полез вверх. Закричал водитель, громыхнули пистолеты Лонгина, взвизгнула дробь.
Я выбрался на вершину камня в тот момент, когда мотоцикл преследователей врезался в нашу машину. Два моих сердца громко стучали в груди. Ореста больше нет, машина цела… все кончено, мне нечего больше здесь делать. Пусть кланы Крыма уничтожат друг друга, пусть уничтожат хоть всю гору – больше мне нет до них дела! Вот только Марк…
Термоплан поднялся на высоту обрыва, приближаясь к дальнему концу ущелья, отряд кочевников на манисах несся к нему.
Сендер остановился далеко от скалы, на которой я стоял, омеговцы сгрудились вокруг машины, их окружили кочевники. Сержант, прижавшись к багажнику, выставил перед собой карабин со штыком, к нему подступал Стоян с копьем, рядом подпрыгивал, размахивая дубинкой, Жив.
Хан на своем огромном черном ящере мчался к нам. Ефима и Гена не было видно в куче камней и дымящегося погнутого железа, а водитель лежал на боку, судорожно скребя рукой по земле. Лонгин с занесенной саблей наступал на пригнувшуюся Миру, а она, прикрываясь карабином, пятилась от него.
Где Марк? Я привстал.
Застучали падающие камешки – и он вынырнул откуда‑то сбоку, замахиваясь кривым клинком. Бинтов на лице не осталось, один налившийся кровью глаз был выпучен, второй почти не виден между пузырями, трещинами и вздутиями на обожженной коже. Ветер шевелил пучки волос на пятнистой желто‑розовой голове.
Я отскочил, и сабля пронеслась над плечом. На гарде сверкнули, переливаясь разноцветными огнями, драгоценные камни. Марк шагнул за мной, безумно улыбаясь, и выставил правую ногу, когда я прыгнул вбок. Споткнувшись, я упал на колени. За его спиной солнце почти целиком взошло над горизонтом, темный силуэт вытянулся надо мной на фоне оранжевого круга, высоко поднятый клинок словно вонзился в небо.
– Альи… Альи… Алы‑ы… – провыло это существо, когда‑то бывшее человеком. Пропарывая облака и высокую ясную синеву, клинок пошел вниз, и тут ущелье огласил взрыв.
Все предыдущие по сравнению с ним показались негромкими хлопками. В проеме раскрытой двери автобуса‑гондолы возникла крошечная фигурка – то ли карлика, то ли Инки, отсюда невозможно понять.
Прозвучал еще один взрыв, сильнее прежнего, и над дальним склоном, вдоль которого мчались кочевники, сверкнул огонь. Земля задрожала.
Стоящий на самом краю Марк пошатнулся, нога поехала вниз. Я бросился вперед, головой ударил его в живот, одновременно перехватив руку с саблей. В грудь что‑то ткнулось, я отпрянул, вырвав у него оружие. Блеснул длинный кинжал, Марк ударил меня еще, еще… каждый раз под разорванной рубахой вспыхивал зеленоватый свет. Брат вскрикнул в ужасе, решив, наверное, что я стал неуязвим, отшатнулся, взмахнул руками – и полетел в ущелье вместе с набирающей силу лавиной.
Камнепад обрушился на древнюю машину. Несколько мгновений она выдерживала напор, потом длинный корпус выворотило из расселины в склоне, и он полетел на далекое дно, куда еще не добрались лучи солнца, – а сверху, корежа, сминая оболочку, падали новые и новые камни.
Я вскочил, сообразив, что именно висит, притороченное ремнями, под гондолой «Каботажника», – бомба, самая большая из тех, что мы видели внутри машины.
– Чак, лжец!!! – заорал я.
Сержант и несколько омеговцев вырвались из окружения и бежали к нам, их преследовали братья Верзилы, включая появившегося откуда‑то Демира.
На другой стороне ущелья кочевники приближались к взлетающему термоплану.
Они успевали, они уже натягивали луки и целились из пороховых самострелов, когда из раструба притороченной к борту автобуса трубы ударила струя пламени.
Передние ящеры зашипели, встали на дыбы, всадники вылетели из седел, угодив под ноги бегущих сзади манисов. «Каботажник» стал плавно поворачивать, гудящий поток огня описал полукруг, отрезав путь к термоплану.
Я отвернулся.
Увидел спину человека, который уходил между скал прочь от побоища, в сторону Крыма.
Увидел, как Мира прыгает вокруг Лонгина, а тот пытается достать ее, нанося тяжеловесные удары.
Посмотрел в расщелину – и не увидел Марка. Мой брат‑близнец покинул меня навсегда.
Когда появился Хан, Лонгин с Мирой отскочили. Остановив ящера, вождь спрыгнул. Они замерли лицами друг к другу, выставив перед собой оружие: огромную саблю, карабин со штык‑ножом и копье с кривым наконечником.
«Каботажник», погасив бьющий из трубы огонь, улетал в светлую синеву, вдоль ущелья к нам приближались омеговцы и кочевники, и уже неясно было, кто убегает, а кто догоняет.
Мира, Хан и Лонгин начали сходиться.
Я стоял над ними. Мне хотелось крикнуть, что все кончено, машина не досталась никому, что все их попытки отвоевать кусок побольше и пожирнее, все их интриги и драки не имеют смысла, что все это попросту означает бесполезно растрачивать свою жизнь…
Но я не сказал ни слова, потому что понимал: они не станут слушать.
И поэтому, не дождавшись, когда клинок, кривой наконечник и штык‑нож скрестятся, я сел к ним спиной на краю скалы и начал сползать к ущелью.
Термоплан летел прочь. Надеясь, что Чак видит меня, я погрозил ему вслед кулаком, чтобы показать, что найду его и накажу за обман. Хотя ведь он обещал завалить машину – и выполнил обещание. А бомба… Карлик не из тех, кто станет использовать ее по прямому назначению, – он‑то понимает, что по‑настоящему важно в этой жизни, и, скорее всего, просто разберет ее на запчасти.
Поэтому я разжал кулак и отсалютовал коротышке. * * * Пробравшись за камнями, я далеко обошел то место, откуда доносились крики, стоны, тяжелое бряцанье оружия, и углубился в скалы, направляясь к горе Крым. Шел хромая, морщась от боли в ребрах. Достал из‑за пояса саблю, рассмотрел, жмурясь от блеска камешков на рукояти и гарде. Да уж, вещица в стиле Марка. Где он ее раздобыл, интересно? Такая сабля стоит… я попытался прикинуть, сколько она может стоить, и не смог. Много – уж точно.
Помахав клинком в воздухе, сделал пару не слишком умелых выпадов. За спиной взревел Хан, потом закричала Мира. Раздался одиночный выстрел. Я положил саблю на плечо, и тут впереди между скал мелькнула смуглая спина.
– Эй! – позвал я, ускоряя шаг.
Ген остановился, поджидая меня, и мы пошли рядом. Спину и плечо он крепко смотал кусками ткани. В руках был нож, на ремне кобура с пистолетом.
– Куда идешь? – спросил я.
Смуглый ответил:
– На склоне тайник у меня. Старый. Возьму патроны оттуда.
– Из какого ты племени?
– Нас никак не называли. Маленькое племя. Гетманы разбили, я сбежал. Потом следопытом к ним же и нанялся.
– И теперь куда?
– В пустыню. Надоело в ущелье, тут лучше. Хочу один быть, много людей – плохо. Шумная толпа, не люблю. А ты?
– Еще не решил. Орест, мой шанти, погиб, я не сумел его спасти…
– Это плохо, – сказал он. – Но ты убил того, кто убил его?
– Можно сказать, что убил. Он упал в ущелье.
– Это хорошо. – Ген кивнул на саблю: – Это забрал у того, кто убил шанти?
– Да.
– Добрый трофей. Продашь – сендер купить сможешь. Или ферму. Или в наемники пойти, свой отряд собрать, вооружить.
Я покачал головой:
– Нет, ферма – это не по мне. Да и наемником не хочу быть.
– Тогда в доставщики.
– Вот это уже интересней, – согласился я.
– Доставщики – вольный народ. Я с тобой не пойду, Альбинос, тайник там. – Ген показал правее.
– Ну ладно, – сказал я. – Тогда прощай. Может, еще увидимся.
Он кивнул мне, свернул и быстро исчез между камней.
Солнце поднялось выше, становилось жарко. Горячий ветер дул в спину, тени скал протянулись по корке ила. Когда звуки боя стихли в отдалении, я забрался на невысокий слоистый холм, сложив руки на груди, окинул взглядом гору Крым.
Мать умерла, теперь погиб и Орест. Он был последним, что связывало меня с прошлым. Мира и Марк давно не существовали для меня, лишь в последние дни случайно опять возникли в моей жизни, чтобы быстро исчезнуть из нее. Выживет Мира или нет, я не знал, но надеялся, что никогда не встречу сестру.
Есть еще Лада Приор. Она единственная из обитателей Крыма, о ком я думал с теплотой, и все же мне не хотелось больше видеть дочь воеводы Лонгина. Она была человеком из прошлого, которое осталось за спиной.
Близился полдень, и жара усилилась. Спустившись со скалы, я стянул рубаху, обвязал ею голову и двинулся дальше, положив саблю на плечо. Камешки посверкивали, слепя глаза, в конце концов пришлось оторвать кусок от рубахи и замотать рукоять с гардой. Шагая по корке ила, я нащупал поверхность кругляша на груди, почти неотличимую от кожи вокруг. Что бы там ни было, а мне достались сабля и эта странная штука, световая броня. Ценные приобретения, а значит, я вышел из всей этой истории с выигрышем.
Хотелось пить, а еще больше – есть, но я решил пока не останавливаться, добраться до склона, а уж там сделать силок и поймать песчаную черепаху себе на обед. Там же найдутся и ключи с чистой водой. Жизнь среди кочевников научила меня добывать пищу. Донная пустыня – опасное место, но здесь, возле Крыма, пустынные мутафаги почти не встречаются, здесь нет иловых медуз и крабов, сюда редко забредают катраны, предпочитающие более тенистые и влажные места. Так что я шел, не оглядываясь, в жаркой тишине. На ходу достал губную гармошку и стал играть. Далеко позади сильные мира сего, собравшись шумной толпой, выясняли, кто из них круче. Но мне это было не нужно. Лучше я буду один – но зато свободным в этом мире.